Стигматы - Колин Фалконер

— А как насчет этого, — сказала она, подняв руки. — Как это согласуется с тем, что говорят еретики?

Он покачал головой.

— Как ты говоришь, мы не можем знать всего. Некоторым вещам суждено оставаться тайной.

*

У них не было одеял. Он принес из леса столько дров, сколько смог, и они прижались друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

«Я никогда такого не представляла, — подумала она. — Когда ты рождаешься в доме каменщика в Тулузе, стены города — это весь твой мир, и я думала, что моя жизнь будет такой же, как у моей матери, а у нее — как у ее матери до нее. И это не казалось такой уж плохой жизнью: хороший и сильный муж, который ее не бьет, добротный дом, окорока, висящие над очагом, добрые соседи и обещание теплого уголка в раю в конце пути».

Она и представить не могла, что однажды будет спать под открытым небом с французским дворянином, гонимая, как зверь, и проклятая даром, который отделял ее от всех остальных.

— Вы сказали, что видели моих мать и отца, что они направляются в Монтайе.

— В этих горах это единственное убежище от крозатс.

— Так вы думаете, они будут там, когда мы придем?

— Если переживут путешествие. Надеюсь, оно будет менее богатым на события, чем наше.

— Что они вам сказали обо мне? Как думаете, они считают меня ведьмой или безумной, как все остальные?

— Они сказали, что молятся за вас каждый день, и выглядели такими же встревоженными, как любые мать и отец. Если бы они знали, что вы сегодня ночью не в безопасности в монастыре, они бы умерли от беспокойства. Почему вы ушли?

— Потому что монахини тоже считали меня ведьмой. Они думали, что я сама нанесла себе эти раны, то ли потому, что я безумна, то ли потому, что мне нравится всеобщее внимание. Можете себе представить, что кто-то настолько жаждет людских взглядов, что каждый день втыкает себе в руки и ноги нож? Но люди так думают. Вы ведь тоже иногда так думаете, не так ли?

Он не ответил.

— Вы все еще будете хотеть меня, когда мы доберемся до Монтайе, сеньор? Я всего лишь дочь каменщика. Вы — господин. Это лишь на время? Я смогу вынести это, если вы скажете мне правду. Но у девушки вроде меня иногда могут появиться мысли не по чину.

— Вы забываете, я больше не сеньор, я безземельный, без гроша и отлучен от церкви. У меня нет будущего. На время ли это? Вся моя жизнь теперь — лишь на время.

Завыл волк, заставив ее вздрогнуть. Затем еще один.

Она вцепилась в руку Филиппа.

— Они звучат очень близко.

— Все в порядке, — сказал он. — Они не подойдут к огню. — Но он сел и вытащил меч из ножен.

Половинка луны плыла на фоне высоких белых облаков, бросая быстрые тени. Река скользила и дрожала, и свет струился, как ртуть. Он подбросил еще поленьев в огонь. Что-то шевельнулось в кустах.

— Что это было?

Он взял из огня головню и поднял ее высоко над головой. Где-то там сверкнула оранжевая пара глаз; четыре, а может, и больше.

— Пока мы у огня, они не рискнут подойти ближе, — сказал он.

— У нас хватит дров, чтобы его поддерживать?

— Не знаю. — Она услышала звон колокола к утрене в часовне Монтайе; значит, впереди еще пол-ночи.

Филипп стоял на страже, подбрасывая дрова в огонь, время от времени делая несколько шагов вперед и размахивая головней, чтобы звери отступили глубже во тьму. Она слышала их разочарованный вой, как они расхаживают взад-вперед по краю леса.

— Они голодны, — сказал он.

Луна скрылась за скалами. И тут, без предупреждения, она услышала шорох, когда один из них рискнул. Филипп рубанул по нему мечом, а затем, крутанувшись, рубанул снова. Искры от головни, которую он держал в другой руке, посыпались на траву.

Она услышала визг, когда один из зверей отлетел в сторону, а другой вскарабкался обратно по склону в лес. Он взревел и бросился на них, размахивая факелом по широкой дуге. Они зарычали и отступили, сверкая глазами.

Филипп подбросил еще дров в огонь.

— Все в порядке, — сказал он. — Теперь они не вернутся.

Фабриция вздрогнула и придвинулась ближе к пламени.

— Вы выстоите эту ночь? — спросила она.

— Мне не впервой. Кроме того, я совершил достаточно поступков, которые не дают мне спать и в самые безмятежные ночи.

— Каких поступков?

— Я убил свою лошадь. Я подвел свою жену и своего сына.

— Если называть свое горе провалом, его легче переносить?

— Почему вы так говорите?

— Вы вините себя во многом, что не в силах изменить. Может, вам стоит оплакать своего мальчика, а не бросать оскорбления Невидимому — или самому себе.

Он долго не отвечал. Но наконец пробормотал:

— Возможно, вы правы.

*

Волчья стая не отступила слишком далеко. Они оставались, пока солнце не показалось из-за скал, а затем исчезли в лесу, оставив своего мертвого товарища.

Когда солнце взошло, Филипп в изнеможении опустился на корточки, опираясь на меч, его голова покоилась на эфесе. Она положила руку ему на плечо. Как и катары, она верила, что убивать кого бы то ни было — грех. Но так легче было думать, стоя на коленях в церкви. В темноте, в окружении голодных волков, веру сохранить было труднее.

LXXI

Монтайе возвышался на одиноком утесе из почерневшего известняка. Под стенами крепости в желтом солнце дремали охристые крыши города. «Живущим здесь людям скоро предстоит грубое пробуждение», — подумал он.

С северной и восточной сторон головокружительные скалы обрывались в глубокие ущелья. Южные и западные стены были защищены высокими барбаканами. К нему можно было подойти лишь по дороге, ведущей вверх из долины.

Сначала Филипп изучал его глазами воина, оценивая слабые места, где бы он разместил свои катапульты, будь он врагом, как бы он лишил гарнизон воды. Красные стены, окружавшие город, могли удержать разбойников и волков, но не выдержали бы решительного штурма армии с осадными машинами. Он полагал, что люди Тренкавеля скоро это признают. Но сама крепость