Стигматы - Колин Фалконер

— Папа тебя любит, — сказала Фабриция.

Элионора протянула руку и взяла ее за руку.

— Я не хочу причинять боль ни ему, ни тебе. Мне следовало принять консоламентум давно, но я не делала этого ради семьи. Но я исполнила свой долг перед вами обоими, и теперь я должна следовать своей совести.

— Но почему сейчас?

— Я устала от этого мира, Фабриция. Когда-то я думала, что приму консоламентум лишь на смертном одре. Но что, если смерть настигнет меня внезапно, и я не успею? Я не хочу возвращаться в этот мир снова, несмотря на всю радость, что вы с отцом мне дарили.

— Значит, ты станешь священницей, как он?

— Если мы как-то переживем все это — да, я стану «совершенной» и буду проповедовать, как отец Виталь.

Фабриция опустила голову.

— Не понимаю, почему вы с отцом упорствуете в своей римской церкви, в ту смехотворную чушь, в которую они верят. Младенцы, рожденные от дев, и мертвецы, восстающие из мертвых! Разве кто-то и впрямь верит, что эти старые кости снова заскрипят и оживут, когда их зароют в землю?

— Не знаю, возможно, ты права. Но и оставлять папу одного после всех этих лет — тоже не кажется мне таким уж добрым и святым делом, мама.

Элионора сжала ее руку.

— Прошу тебя, Фабриция. Отпусти меня. Душа моя жаждет небес.

Фабриция поморщилась и отдернула руку.

— Прости, — сказала Элионора. — Я забылась. Как твои раны?

— Немного лучше. — Она сняла рукавицы. И с удивлением обнаружила, что впервые за много месяцев повязки были чистыми. Кровь перестала сочиться.

— Скажешь мне кое-что? Правду? — спросила ее Элионора.

Фабриция кивнула. Она знала, о чем та спросит.

— Эти раны… Ты… ты сама их нанесла… ты сама это сделала?

Фабриция сняла льняную повязку с правой руки. Она поднесла ее к свету, чтобы мать могла видеть.

— Смотри, мама. Рана сквозная. Думаешь, я смогла бы вынести боль даже от одной такой раны? А у меня они на обеих руках и обеих ногах. Зачем бы я это делала? Да и как?

— Распятие — это ложь, — сказала Элионора. — Всякий здравомыслящий человек это знает.

— Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что этого не может быть. Даже в монастыре говорили, что я лгу, а для них крест — это все. «С чего бы ранам Христа появиться на женщине?» — говорили они. Будто я знаю ответ!

Элионора коснулась щеки дочери кончиками пальцев.

— Прости меня за все. Я люблю тебя. — И она положила голову на плечо Фабриции и заплакала.

Но времени на утешения не было. Фабриция почувствовала знакомое подергивание за рукав — на коленях стояла женщина с ребенком.

— Прошу, — сказала она, протягивая младенца. — Прикоснитесь к ней. Исцелите ее…

LXXV

Сначала они послали разбойников и сброд. Филипп стоял рядом с Раймоном на барбакане и смотрел, как они хлынули вверх по узкому перешейку к бургу.

— Стены недостаточно крепки, — сказал он. — Вы не сможете там удержать позицию.

— Я и не собираюсь. Я велел им лишь продержаться как можно дольше, дать лучникам поработать, а затем отступить, когда станет слишком жарко. Если мы сможем задержать их на несколько часов, у них может пропасть охота.

В лагере крестоносцев пели латинский гимн. Должно быть, они пели с большим воодушевлением, раз их было слышно на таком расстоянии. Внизу, в бурге, план Раймона пошел наперекосяк. Он уже видел бои на стенах.

— Святые яйца Господни, — пробормотал Раймон и повернулся к своему трубачу, чтобы дать сигнал к отступлению.

— Возможно, в этом нет необходимости, — сказал Филипп. — Похоже, они и сами все решили.

Жители уже неслись по улицам панической волной мужчин, женщин и детей, старики и медлительные падали в давке. Солдаты Раймона были недалеко позади.

Раймон спустился по лестнице к надвратной башне. Филипп слышал, как он орет на стражников, чтобы те открыли ворота.

Он приготовился к бою. Доспехи старого сенешаля были тесноваты, но хорошо сделаны и сослужат добрую службу: добрая толедская сталь с медными заклепками, стальные перчатки и набедренники, щит, отполированный до зеркального блеска. Он так просто не сдастся.

Лучники, которых Раймон держал в резерве, взобрались по лестницам со двора и заняли позиции вдоль зубцов надвратной башни. Филипп снял с руки свой новый шлем и надел его.

Когда окованные железом ворота со скрипом отворились, хлынула волна беженцев, их панические крики эхом отдавались от стен надвратной башни. Раймон ждал так долго, как только смел, прежде чем снова их закрыть. Это было не то упорядоченное отступление, которое он планировал, и не все оказались по нужную сторону ворот, когда подъемный мост был поднят.

Тех, кто остался позади, перебили прямо под стенами, некоторых — свои же лучники.

Раймон снова появился на барбакане, шлем все еще был у него под мышкой. Лицо его было цвета мела.

— Что с ними не так? Мои лучники косят их, как траву, а они все идут.

— Они думают, что Бог на их стороне, — сказал Филипп.

Когда те, кто так отчаянно искал рая, погибли, их товарищи наконец прекратили атаку на юго-восточную стену и отступили, поджигая бург на своем пути. Город сначала горел медленно, но к середине дня уже вовсю пылал. Удушливый черный дым, гонимый ветром, заслонил солнце. Не лучшее начало.

LXXVI

Зазвонили церковные колокола; к тревоге присоединились рога у юго-восточных ворот. Раймон крикнул своим лучникам следовать за ним и побежал по зубчатой стене сквозь дым. Филипп последовал за ним.

На барбакане уже шла рукопашная. Люди с алыми крестами на туниках карабкались по лестницам, приставленным к стенам.

Из дыма выплыла «Кошка» — осадная башня, — пылающая от зажигательных стрел, которые в нее пускали лучники Раймона. Филипп почувствовал невольное восхищение тем, кто командовал армией крестоносцев. Он угадал направление ветра и намеренно бросил основные силы на бург, чтобы поджечь его и использовать дым как прикрытие для атаки на другую стену.

Испанские наемники были в самой гуще. Он увидел их капитана, Наваррского, который в одиночку отбросил лестницу, отправив людей на