Стигматы - Колин Фалконер

дворе, или попадали в конюшни, или в церковь, каждый раз убивая или калеча горстку горожан или беженцев. Им потребовалось немало времени, чтобы выверить высоту и дальность, подумал Филипп, но как только они это сделали, камни стали постоянно врезаться в верхние укрепления юго-западной стены. Бомбардировка продолжалась день и ночь.

Лучники в башнях барбакана растратили много своих стрел, пытаясь подстрелить инженеров, но в конце концов Раймон приказал им прекратить и беречь боеприпасы.

При каждом ударе о стены поднимались облака пыли. Но пока они держались.

Командир крозатс заставил остальных своих инженеров строить петрарии, небольшие деревянные катапульты на козлах. Они срубили все каменные дубы, росшие в лощинах, и заставили толпы паломников тащить их по скалам и вверх по отрогам на возвышенность. Они даже посылали своих детей бегать по зарослям, чтобы собирать мелкие известняковые и гранитные камни и швырять их вниз.

Долгое лето тянулось. Вонь в переполненной цитадели была невыносимой. Мухи сводили с ума, а уровень воды в цистерне угрожающе падал.

Ансельм снова нашел себе работу, пытаясь починить повреждения, нанесенные стене требушетом. Он почти не спал. Внезапно в нем снова загорелся огонь; он выпрямился, в нем появилась цель. Когда он не строил каменные баррикады или не укреплял стены, он таскал камни для мангонелей, больших пращей, которые были построены на башнях по приказу Раймона, чтобы дать крозатс почувствовать, каково это, когда твой ужин прерывается падающей кладкой.

— Тебе бы пойти туда и помочь, — сказал Ансельм Фабриции. — Там женщины, даже дети, таскают камни на башни. Некоторые женщины даже сами работают на пращах.

Она покачала головой.

— Я не буду убивать, папа.

— Ты умом тронулась, как твоя мать? С чего нам проявлять милосердие к этим северянам? Они перережут нас всех, если мы их не одолеем. Ты даже не будешь защищаться?

Но она была непреклонна.

— Я не приложу руки к убийству, — сказала она. — Никогда.

*

В ту ночь Элионора наконец покинула их.

Ансельм венчался с ней в год, когда Иерусалим пал под натиском сарацинов, — возможно, дурное предзнаменование, но за прошедшие годы они были вполне счастливы. Но после этой ночи, сказала она, она больше не может быть его женой; она не может спать с ним или жить под его крышей, если он когда-нибудь снова ее обретет. Она примет облачение Совершенной и будет вести святую жизнь.

Они шепотом прощались при свете свечи, сидя на полу церкви. Было бы лучше, подумала Фабриция, если бы она уходила совсем, а не просто переходила через неф церкви, чтобы спать с остальными еретическими священниками. Видеть ее каждый день лишь усложнит для него принятие ее решения.

Когда они закончили, Ансельм вышел из церкви, слезы в бороде, лицо искажено мукой. Снаружи он зарыдал в голос, чего она никогда раньше не видела, и звук, который он издавал, был больше похож на жалобный крик раненой птицы. Он не принимал утешений ни от нее, ни от кого-либо другого. Но когда он закончил, он вернулся на валы, чтобы таскать еще камни для мангонеля, работая как одержимый.

*

Фабриция наблюдала, как отец Виталь бормотал молитвы над ее матерью в компании нескольких своих собратьев-священников и дьяконов. Он возложил Евангелие от Иоанна ей на голову.

— Да приведет тебя Бог к доброму концу, — сказал он. Он прочел «Бенедиктус», затем трижды «Адоремус» и семь раз «Отче наш». Элионора произнесла свои обеты, и все было кончено.

Она попрощалась с дочерью, скованно обняв ее, и последовала за отцом Виталем и другими Совершенными из церкви.

*

Она проснулась оттого, что маленький мальчик тряс ее за плечо.

— Фабриция, — сказал он. — Она ушла. — Это был оборванец Лу.

Фабриция весь день провела в большом зале, смешивая травы и лекарства для раненых солдат. Измученная, она уснула в тихом углу. Она больше не могла спать в церкви, потому что там всегда кто-то хотел, чтобы она возложила на него руки.

— Кто ушел? — спросила она.

Лу не ответил, лишь поманил ее за собой. Она, спотыкаясь, встала и пошла за ним. Он провел ее через мощеный двор, теперь заваленный камнями и телами, к церкви. Гильемета лежала в нефе, холодная и синяя. Глаза ее были открыты. Фабриция не смогла их закрыть и накрыла ее лицо своим платком.

— Ты говорила, что сможешь ее исцелить, — сказал Лу.

— Я никогда никому такого не говорю, — ответила она ему. — Люди просят меня о разном, но я никогда ничего не обещала, никогда. А теперь иди и приведи барона де Верси. Быстро!

*

Филипп наклонился, чтобы осмотреть ее, ища верные признаки чумы. «Если у нее чума, то нам всем конец», — подумал он. Он подозвал двух солдат Раймона.

— Уберите ее отсюда, — сказал он. — Возможно, слишком мало и слишком поздно. — В таких условиях зараза могла быстро распространиться.

Лу сидел, сгорбившись у стены, его голова была зажата между колен.

Собралась толпа. Одна из женщин зашипела на Фабрицию, а старик плюнул ей под ноги.

— Что с ними не так? — спросил Филипп.

— Они говорят, что я обманщица, что я говорила, будто могу исцелить их детей, а не смогла. Я никогда не говорила, что могу исцелять. Они в это верили, а я — нет.

Еще один мужчина подошел ближе, крича на нее. Филипп оттолкнул его. Он взял Фабрицию за руку и вывел наружу, и они нашли тихий уголок в конюшнях. Фабриция сняла перчатки и размотала одну из повязок на руке.

— Смотри, — сказала она. На ранах были свежие струпья; они почти высохли.

— Что это значит? — спросил он ее.

— Что бы это ни было, оно меня покидает.

— Разве не этого ты хотела?

— Да, этого я и хотела. Но это было эгоистично с моей стороны.

— Я не понимаю.

— Это из-за тебя. С той ночи что-то изменилось. Ты вернул меня к моему телу, к этой земле. Я не жалею об этом, но… такое чувство, будто это перерезало нить, ведущую в рай.

— Но ты сама говорила, что не понимаешь, как это с тобой случилось. По твоей же логике, откуда тебе знать, почему это прекратилось?

Она пожала плечами и снова надела повязки.

— Что вы будете делать, — спросила она его, — если мы переживем это?

— Не знаю. Даже если