Стигматы - Колин Фалконер

Он хотел пустить коня вскачь, но земля была неровной и опасной, и он планировал перейти на галоп лишь на последних ста шагах. Сдерживаться, зная нужный момент, — это было самое трудное.

Он надеялся, что удача их не покинет.

Но она покинула.

*

Часовых не было, по крайней мере, с этой стороны лагеря. Но один из крозатс выбрался из-под своего одеяла, чтобы справить нужду, и когда они взобрались на небольшой холм, то наткнулись прямо на него, сонно покачивающегося, направляя свою струю на небольшой куст. Филипп пришпорил коня, чтобы заставить его замолчать, прежде чем он успеет поднять тревогу, но было уже поздно. Мужчина успел издать один пронзительный крик, прежде чем он его зарубил.

Ничего не оставалось, как начать атаку. Но они были слишком далеко, и к тому времени, как они добрались до требушета, инженеры уже разбежались. Нескольких они зарубили, но недостаточно; остальные скрылись в темноте.

Одни его воины рубили требушет топорами, другие, с корзинами, уже спешились и запихивали солому под машину. Третий облил солому маслом и поджег ее одним из факелов самих крозатс.

— Гори! — крикнул один из шевалье. — Гори, гори, гори!

Лагерь взорвался тревогой: затрубили трубы, загремели барабаны, раздались крики. Филипп знал: в свете пламени они станут легкой мишенью, поэтому он приказал своим людям отступить и ждать контратаки из тени. Бежать было еще рано. Нужно было помешать крестоносцам потушить пламя, прежде чем оно как следует разгорится.

Первые крестоносцы бросились к ним, на ходу натягивая доспехи, и Филипп со своими шевалье вылетел из темноты и изрубил их. Но теперь из лагеря хлынуло слишком много врагов. Они были повсюду — впереди, вокруг и позади, пытаясь стащить их с лошадей.

Филипп яростно рубил мечом. И почему, черт возьми, это сухое дерево так долго не занимается после такого долгого лета?

Кто-то схватил его коня за узду, он рубанул мечом вниз, и человек с криком исчез под копытами. Но рядом он увидел, как еще одного его шевалье стащили с седла, а затем и другого.

Сноп искр взвился над требушетом. Внезапно он весь заполыхал. «И хорошо, — подумал он, — потому что нам пора убираться отсюда». Он развернул коня и подал знак своим людям следовать за ним. На них хлынула новая волна крозатс. Оставалась лишь одна последняя карта.

Он поднял меч.

— Врата открыты! — прокричал он им. — За мной! За Бога и де Монфора!

И крестоносцы с ревом последовали за ним, когда он галопом пронесся прямо сквозь их ряды к Монтайе.

*

Он гнал своего пальфрея так быстро, как только осмеливался по пересеченной местности, и остановился лишь в тени крепостных стен. Он обернулся в седле. С ним осталась лишь жалкая горстка всадников. Ждать было нельзя. Крестоносцы неслись за ними, думая, что это атака на ворота.

Он повел уцелевшую кавалерию к скалам, теряя преследователей в темноте. Затем приказал спешиться, и остаток пути по осыпающейся тропе они вели лошадей в поводу, возвращаясь к пещере. Раймон и его люди ждали их.

— У вас получилось? — крикнул Раймон, увидев его.

— Получилось. Если повезет, он все еще горит.

— А ты? Ты в порядке?

— Не знаю, — сказал Филипп. Он передал поводья и сел на камень. В свете факела Раймона он обнаружил на ноге, между поножами и голенью, уродливую рану от меча. Он даже не почувствовал ее, но теперь она болела, да еще как.

— Скольких мы потеряли? — спросил он.

Раймон пересчитал головы.

— Тринадцать, по моим подсчетам. Возможно, оно того стоило, если требушет уничтожен.

— Он хорошо горит. Утром увидим, достаточный ли ущерб мы нанесли, чтобы оправдать жизни тринадцати добрых воинов.

*

Но они потеряли не тринадцать человек, а лишь шестерых. Семерых людей Филиппа на следующий день прислали обратно — без носов, губ и глаз. Одному ослепили лишь один глаз, чтобы он мог вести остальных.

Раймон, увидев их, порезал себе руку мечом и поклялся отомстить собственной кровью. Остаток дня он провел в безмолвной ярости. От требушета, по крайней мере, остались лишь обугленные головешки, и на рассвете он еще дымился. Стоило ли это того, что сделали с этими людьми? Филипп гадал. Они спасли крепость, так что, полагаю, это можно было считать успехом. Он надеялся, что и они так думают.

— Слава Богу, мы сражаемся с Божьим воинством, — сказал Раймон, когда наконец успокоился настолько, чтобы говорить. — Ибо я бы не хотел сражаться с воинством Дьявола!

*

Святые, нет святых. Ад, нет ада. Бог нас любит; Бог нас уничтожит. Иисус был кроток и смирен, поэтому я убью тебя, если ты не съешь его тело в этом хлебе. Иисус умер на кресте; Иисус не умирал на кресте.

Он устал от того, что люди спорят об этом; он особенно устал от того, что люди умирают из-за этого.

«Разве у тебя не было замка? Почему этого было мало?»

Что же тогда будет достаточно, если не замок, и конь, и слуги, и прекрасная жена? Вот что: узкая кровать в комнате с закрытыми ставнями, без слуг, но с хлебом и сыром на столе, и любимая женщина в постели, и пухлый, здоровый младенец в колыбели. Немного, но достаточно. О, и чтобы оставили в покое. Чтобы из-за него не резали друзей, чтобы его не преследовали призраки тех, кого он убил сам.

Достаточно: вымолить у неулыбчивых богов хоть проблеск милости, хоть какое-то снисхождение в их неумолимом возмездии.

Нежность женской груди. Гуление младенца. Восход солнца.

Достаточно.

*

Фабриция стянула края раны двумя тонкими полосками льна, затем приложила к его ноге припарку из трав и перевязала.

— Я думал, у нас закончились лекарства для раненых, — сказал он, — что ты все использовала.

— Я приберегла немного, на случай, если вас ранят.

— Это несправедливо по отношению к другим. Они истекают кровью так же, как и я.

— Почему вы не сказали мне, что собираетесь делать? Я могла бы вас больше не увидеть.

— Я предпочитаю исполнить свой долг и предоставить остальное судьбе, чем проходить через долгие прощания. Это выводит меня из равновесия. А так, вы проспали все опасные моменты, и вот все кончено, и я здесь, в безопасности.

— Скольких