Стигматы - Колин Фалконер

— Просто убей его и покончи с этим.

— Ты видел, что они сделали с нашими пленными. Они выкололи им глаза и срезали лица. Почему эта свинья должна ожидать чего-то другого?

Филипп не ответил. Он смотрел на отчаянное, окровавленное существо у своих ног и гадал, что бы сделал этот человек, если бы все обернулось иначе.

— Кто твой господин? — спросил он его. Тот все еще плакал, поэтому Филипп наступил ему сапогом на горло, чтобы привлечь его внимание. — Кто твой господин? — повторил он.

— Жиль де Суассон из Нормандии, — прохрипел тот. — Прошу, сеньор, помогите мне. Я…

— Какой у него герб?

— У нас три синих орла…

Наваррский ударом ноги заставил его замолчать.

— Что это? Какое это имеет значение?

«Значит, он один из них, — подумал Филипп, — один из тех, кто стоял рядом и смеялся, как эти рутьеры, когда они ослепляли Рено. А теперь все переменилось. Пусть же он узнает, каково это, когда с тобой делают то же самое, пусть вкусит пронзительную муку и унижение до дна. Это своего рода справедливость».

«И тогда ты станешь таким же, как они, — услышал он голос Рено. — Ты этого хочешь? Думаешь, я этого хочу?»

Филипп одним быстрым ударом снес человеку голову и отступил.

Наступила потрясенная тишина. Затем Наваррский подошел вплотную, его глаза налились кровью, каждый мускул подергивался. Он ткнул указательным пальцем ему в грудь.

— Ублюдок дьяволов! Сукин сын, Богом проклятый кусок козлиного дерьма! Француз! Шлюха! — Он стоял, тыкая в него пальцем, словно раскаленной вилкой. Но кольчуга и грудь барона были неумолимы. Слова и угрозы отскакивали.

— Теперь можешь делать с ним, что хочешь, — сказал Филипп.

— Ты нажил себе сегодня врага!

— Придется тебе подождать своей очереди, у меня их слишком много, не сосчитать, — сказал Филипп и пошел прочь, вызывая его на удар в спину. Но при всей своей грязной ругани тот не осмелился.

*

Фабриция сидела на ступенях церкви, опустив голову на колени. Повсюду пахло смертью. Он сел рядом с ней.

— Я и раньше знала ваше ремесло, сеньор, я видела, как другие мужчины, подобные вам, сражаются и убивают друг друга. Но я впервые видела, как это делаете вы, своими глазами. То, как вы убили того человека! Ни секунды колебания. И так искусно, словно вы резали какое-то дворовое животное.

— Это то, что делает воин. Меня этому учили с детства. Я рыцарь, Фабриция, а не пекарь. Или каменщик. Я убиваю или меня убивают, это закон, по которому я живу, закон, который спас вас и всех этих женщин и детей от смерти сегодня.

— Я не обвиняю вас, сеньор, просто я никогда не ожидала, что буду так потрясена, когда наконец это увижу.

— Почему ты сама не воспользовалась тем мечом? У тебя была возможность. Он мог бы убить нас обоих.

— Я же говорила, я не могу убивать. Я не могу взять на свою совесть смерть другого человека, кем бы он ни был.

— Вы понимаете, что мы разговариваем вот так, здесь и сейчас, лишь потому, что у вас есть роскошь быть добродетельной, пока я беру на себя грех.

— Возможно, тогда мы оба увидели сегодня худшее друг в друге.

— Мы из разных миров, Фабриция. Полагаю, было неизбежно, что однажды мы это поймем.

LXXXIII

Раймон был молодым человеком, внезапно постаревшим. На его лице появились морщины, которых раньше не было. Глаза его запали, окруженные сливово-лиловыми синяками, от напряжения командования и недостатка сна.

Он стоял на барбакане с закрытыми глазами, позволяя дождю стекать по лицу.

— Наконец-то погода что надо, — сказал он.

— Наконец-то, — ответил Филипп.

Такая буря; за одну ночь она наполовину наполнила цистерну. Погода изменилась так быстро; Филипп заснул, обгорев на солнце, а проснулся, дрожа от холода.

Теперь над деревьями за лагерем крестоносцев висел холодный туман. Внизу, на одном из тел под стенами, сидел стервятник, время от времени опуская клюв, чтобы неспешно позавтракать.

— Может, они теперь сдадутся и уйдут домой, — сказал Раймон.

*

Но они не сдались и не ушли домой. Позже в тот же день часовой на южном барбакане забил тревогу. Раймон и Филипп взбежали по ступеням на парапет и уставились вниз по хребту в сторону лагеря крестоносцев. Колонна людей поднималась по дороге из Тулузы, и по штандартам и знаменам он понял, что это, должно быть, сам Симон де Монфор прибыл из Каркассона, чтобы присоединиться к штурму Монтайе. С ним было двадцать рыцарей. Он также привез еще один свой требушет.

*

— Каждый пятый из моих воинов мертв, — сказал Раймон. — Еще каждый пятый либо пал от лихорадки, что принесла та женщина, либо слаб от нее. Воды у нас достаточно, слава Богу за вчерашнюю бурю, но у нас нет солдат, чтобы ее всю выпить. Если они снова атакуют, на этот раз они нас одолеют. — Он указал на грубую карту, нарисованную мелом на дубовом столе в центре комнаты. — Они снова установят требушет у западной стены. — Он посмотрел на Ансельма, которого пригласили принять участие в совете. — Сколько? — спросил он.

— Она уже сильно повреждена. Если они начнут новую бомбардировку… три дня, не больше, а потом часть ее может рухнуть.

— Какие у нас варианты? — спросил Филипп.

— Молиться, чтобы зима пришла быстро, ибо они могут устать от работы, как только выпадет снег. Зима здесь жестокая. Другой наш вариант — искать помощи.

— Помощи? — переспросил Филипп.

— У графа Раймунда в Тулузе.

— Думаешь, он придет на помощь армии Тренкавеля?

— Кто знает? Он позволил священникам выпороть себя в соборе в своем собственном городе, он даже какое-то время ехал с крозатс под Безье и Каркассоном. Но Церковь все равно хочет его свергнуть, и пока он пытается их умиротворить, он упускает шанс нанести ответный удар. Это может быть его шанс. Половина армии де Монфора покинула его после Каркассона, а теперь наша маленькая армия задержала его здесь почти на шесть недель. Он не непобедим. Если бы Раймунд сейчас вступил в бой, мы могли бы покончить с этим крестовым походом навсегда.

— Думаешь, он прислушается к таким доводам?

— Возможно, если