Стигматы - Колин Фалконер

— Не знаю. Это была кровавая битва в темноте, и когда все заканчивается, я стараюсь не слишком много об этом думать.

— Они никогда не тревожат ваш сон, головы и конечности, которые вы отрубали?

— Если бы я не убил их, они убили бы меня.

— Я просто знаю, что никогда бы не смогла, сеньор. Я никогда не смогла бы убить человека. Я бы всегда видела его кровь на своих руках.

— В мирное время мы охотимся в лесу, иначе умрем с голоду. А в военное время мы защищаемся от тех, кто хочет нас убить. Таков порядок вещей. — Он встал, пробуя опереться на раненую ногу. — Добрые люди со мной бы не согласились. Они добрые и святые, я это признаю. Но они — не я. В ту ночь, когда нас окружили волки, вы бы предпочли, чтобы с вами в темноте был Пер Виталь?

Она не ответила.

— То, что я не могу быть таким, как вы, не значит, что я вас не ценю. Что бы вы ни делали, когда возлагали руки на людей, это давало им надежду. Я видел это на их лицах. Есть у вас дар или нет, это заставляет их думать, что Бог их не покинул. Возможность чуда — драгоценная вещь, для всех. Это проблеск божественного среди всех этих страданий. Вы очень важны, и не только для меня. — Он встал. — Еще раз спасибо за вашу доброту, — сказал он и, хромая, ушел.

LXXXI

Раймон приказал своим людям сносить конюшни и зернохранилище, чтобы добыть камни для мангонелей; Ансельм руководил ремонтом стен, поврежденных требушетом; они рыли рвы и строили баррикады за окованными железом дубовыми воротами, зная, что именно здесь крозатс сосредоточат свою следующую атаку.

Бюргеры натирали мозоли на своих нежных купеческих руках, служа подмастерьями у каменщиков или плотников; их жены и дочери готовили похлебку на полевых кухнях, чинили кольчуги или ухаживали за ранеными и больными, как Фабриция, подобрав подолы выше колен. Все были призваны на службу, даже дети, таскавшие охапки досок или сломанных балок по шатким лестницам на топливо для котлов.

К этому времени крозатс были в отчаянии. Они потеряли свое главное оружие, и хотя они все еще бомбардировали их день и ночь из своих меньших катапульт, они уже не могли метать камни, достаточно большие, чтобы ослабить стены.

Филипп не верил, что лобовая атака на стены может увенчаться успехом. Но время истекало; в Монтайе была лишь одна цистерна на всю цитадель, и она была почти пуста. Если скоро не пойдут дожди, им придется вести переговоры на любых возможных условиях. Филипп не питал больших надежд на милосердие со стороны мясников, стоявших лагерем внизу.

Другую проблему погода не могла исправить, и это было наследие, оставленное им Гильеметой.

Большой зал был забит телами. «От вони сдохла бы и лошадь», — подумал Филипп. Солдаты, дети и женщины вповалку лежали на каменных плитах, стеная, корчась от рвоты, умирая. Половина гарнизона, должно быть, уже здесь.

Фабриция двигалась среди больных, отмеряя скудные запасы лекарств. Увидев его на ступенях, она стала пробираться к нему сквозь этот хаос.

— Моли Бога, чтобы они не напали сейчас, — сказала она. — У нас даже для больных места не хватает, раненых класть будет некуда.

— Да и защищать нас скоро будет некому, — сказал он. — Их вдвое больше, чем вчера.

— Моя мать нашла на складе корень дягиля. Мы растерли его в порошок и смешали с вином, воды-то почти не осталось. Это поможет, если они смогут удержать в себе, но большинство тут же срыгивает.

— Это все та женщина, Гильемета.

— Но Лу не заболел. И я тоже, а ведь я возлагала на нее руки.

Он посмотрел на ее руки. Она все еще была в перчатках, но на них больше не было знакомых бурых пятен крови.

— Жаль, что ты больше не можешь творить свои чудеса, Фабриция.

У главных ворот проревели трубы, им вторил тревожный набат церковных колоколов.

— Они собираются штурмовать стены, — сказала она.

— Может, это ложная тревога.

— Мне кажется, они чуют болезнь. Как-то они узнали.

— Или они в таком же отчаянии, как и мы, — сказал он и побежал вверх по ступеням, чтобы присоединиться к сбору.

*

Крозатс выждали, пока заходящее солнце не ослепило гарнизон на западной стене. Солдаты Раймона едва могли их разглядеть, когда солнце било в лицо, но они хорошо их слышали — те били пиками о землю. Сброд паломников, следовавший за ними, пел Veni Sancte Spiritus.

Что-то с грохотом рухнуло во двор внизу. Это была почерневшая голова одного из воинов, убитых во время вылазки против требушета.

— Лишь половина моих солдат еще на ногах, — сказал Раймон.

— Значит, нам придется сражаться вдвое яростнее, — ответил Филипп.

Мартин Наваррский стоял рядом с ним, расставив ноги, острие его меча упиралось в камни. Он сплюнул через стену.

— Французские ублюдки.

По другую руку от Раймона стоял Лу с пращой в руке, у его ног лежала груда камней. У одного из мангонелей стояли три женщины; рядом с ними, с голым торсом под солнцем, ждал каменщик Ансельм, загружая валуны в пращи. «Вот до чего дошло, — подумал Филипп. — Теперь убивать будут женщины и дети».

Солнце стояло всего в двух пальцах над горизонтом, когда они атаковали; их деревянные «кошки» качались и бились друг о друга, пересекая плато. Повозка, покрытая прочным навесом из воловьей кожи, ударилась о стену. Филипп знал, что под ней — саперы крозатс, пытающиеся сделать подкоп. Ансельм в одиночку швырял на них тяжелые камни, а женщины бросали горящие головни. Навес вскоре ощетинился бесполезно потраченными стрелами и болтами.

Котел с пылающим маслом полетел за стену, кожа зашипела от смолы и загорелась, выпустив в воздух столб черного дыма. Люди с криками, в горящей одежде, бежали обратно к позициям крестоносцев. Лучники снимали их на бегу.

Теперь в атаку пошла остальная армия, приставляя лестницы к стенам для наемников и пехоты. «Если мы сможем отбросить их в этот последний раз, — подумал он, — думаю, мы будем в безопасности».

*

— Не сердись на меня, — сказала Элионора. Она присоединилась ко всем остальным Добрым людям, помогая ухаживать за больными в большом зале. Она больше не была похожа на маму;