Стигматы - Колин Фалконер

в первый же день, и тогда за этими стенами окажется еще больше людей и животных. Если осада затянется, вы не сможете их всех прокормить. И они несут с собой угрозу болезней.

— Ты прав, но осада не будет долгой. Приближается осень. Эти крозатс отслужат свои сорок дней войны для Папы, получат свое отпущение грехов и отправятся домой. Они не захотят зимовать здесь. Если они не одержат быстрой победы, как в Безье и Каркассоне, они скоро устанут от нас. Кроме того, эти люди не обязательно будут обузой. Мы съедим их овец и коров, а женщин и детей научим работать на мангонелях.

Он услышал гневные голоса снизу. Он подошел к Раймону у окна. Священник с тонзурой стоял на ступенях церкви, отчитывая толпу. Похоже, людям его проповедь не нравилась.

— Кто это?

— Священник из деревни. Он умолял их всех вернуться под благую сень Божью, распахнув ворота перед крозатс, чтобы доказать, что здесь нет ереси. Но никто в это не верит; все знают, что случилось в Безье. Кроме того, дело не в религии. Эти еретики оскорбили нашу честь и захватили нашу землю. Теперь даже католики их ненавидят. Армию мог бы возглавлять сам Моисей, и мы бы все равно захлопнули перед ним двери.

— Как ты собираешься их остановить?

— Это будет не как в Безье или Каркассоне. Во-первых, здесь лишь малая часть их армии. И кроме того, штурмовать замок на равнине — одно дело, а у нас за спиной горы и скалы. Видишь тех парней? — Он указал на отряд рутьеров[13], судя по виду, испанцев, на южной стене. Для наемников они были хорошо вооружены, в добротных французских кольчугах, но ярко-красные или зеленые шарфы на шеях и золотые кольца в ушах выдавали в них профессионалов по найму. Их предводитель, красивый детина с тугими черными кудрями и в рваной кожаной куртке, смеялся, смазывая тетиву своего лука. Филипп и раньше сражался с такими. Они могли вырезать человеку язык, а той же ночью разрыдаться, говоря о своих матерях. Безумцы или безбожники, все до одного.

— Предводителя зовут Мартин Наваррский. Им хорошо платят, и они не собираются сдаваться, потому что знают, что с ними будет, если они это сделают. Остальной гарнизон — вассалы Тренкавелей или бароны, лишенные всего из-за войны, которым нечего терять. Поверь мне, Монтайе не будет вторым Безье.

Он остановился и прислушался. Даже сквозь крики проповедника и выкрики из толпы внизу они оба услышали что-то похожее на далекий гром. Крозатс приближались.

— Я бы убедил тебя остаться, если бы мог. Нам бы пригодился такой опытный воин, как ты.

— Что толку от рыцаря без доспехов?

— Я легко обеспечу тебя хауберком и шлемом.

— Хорошие доспехи дороги.

— Сенешалю его доспехи больше не понадобятся. Считай это платой за твою добрую службу нам.

— И в конце мне понадобится хороший конь, чтобы уехать.

— Ты жестко торгуешься. Хорошо, но это будет не такой прекрасный араб, как тот, что у тебя был.

— Лишь бы у него было четыре ноги.

— Прежде чем принять решение, подумай, что ты делаешь, сеньор. Ты все еще можешь выбраться из этого.

— Как?

— Это не твоя война.

— Я, может, и северянин, но я отлучен от церкви. Я не могу вернуться.

— Какой же пылкий парень время от времени не ссорился с Церковью? Ты мог бы помириться с архиепископом. Кроме того, до сих пор ты сражался сам за себя. Объясни обстоятельства своего маленького недоразумения, пообещай совершить паломничество и пожертвуй немного земли епархии, и они тебя скоро простят. Но как только они увидят тебя на этих стенах, стоящим против них, ты станешь еретиком, и они не дадут тебе пощады.

— Да будет так. Теперь это дело чести.

— А. Паратж. Что ж, это я понимаю. Но помни, нелегко быть файдитом — изгнанником. Спроси у тех, кто сегодня делит с тобой солому; у них тоже когда-то были замки.

— Я решил. Покажи мне эти доспехи; возможно, мне придется отнести их в кузницу, чтобы отшлифовать и отполировать. Не подобает мне встречать свой последний бой в потрепанном или убогом виде.

Раймон ухмыльнулся.

— Что ж, я исполнил свой долг и честно тебя предупредил, сеньор. Я и не думал, что человека, который в одиночку вышел против сорока, будет легко отговорить от боя. Я рад, что ты решил остаться. Я бы предпочел иметь тебя на своей стороне, а не на их.

*

Это была большая семья, пять или шесть маленьких детей, все сидели на корточках на земле под навесом. Оборванец, крутившийся поблизости, выхватил у одного из детей полкаравая хлеба и бросился бежать. Филипп вытянул руку и схватил его за ухо. Он отобрал у него хлеб и вернул его владельцу, пока маленький негодник извивался и сопротивлялся.

Мужчина выхватил нож.

— Я отрежу ему его гребаный нос!

— Если сделаешь, мне придется отрезать твой. А теперь обратись ко мне «сеньор», поблагодари и возвращайся к своей семье. Я сам разберусь.

Нахмурившись, мужчина коснулся своего чуба, пробормотал:

— Да, сеньор, — и ушел.

Филипп повернулся к оборванцу.

— Зачем ты это делаешь, Лу? Ты, должно быть, худший вор в мире, тебя вечно ловят.

Мальчик пнул его.

— А тебе-то что? Ты меня бросил!

— Я тебя не бросал. Я помог тебе из милости, неблагодарный. Я тебе не отец и не родственник.

— Я тебя, мать твою, ненавижу!

Филипп покачал головой. С этим мальчишкой ничего не поделаешь.

— Где женщина, Гильемета?

Мальчик кивнул в сторону церкви.

— С ней все в порядке?

— Она больна.

— Отведи меня к ней.

Он отпустил мальчишку, и тот неохотно повел его по ступеням в церковь. Гильемета лежала у стены в нефе, бледная и вспотевшая. Люди перешагивали через нее, словно ее и не было, — еще один узел тряпья без всякой надежды.

— Давно она в таком состоянии?

— Со вчерашнего дня.

— Жди здесь, я принесу тебе еды и приведу помощь. И не вздумай ничего красть. Постарайся уберечь свой нос. Это единственное, что у тебя умеет бегать.

LXXIII

— Добрые люди Монтайе! Крестоносцы идут, чтобы избавить нас от гнусной ереси! Мы должны распахнуть перед ними ворота, иначе сгорим, как в Безье! Это наш Судный час! Если мы не исполним свой