Стигматы - Колин Фалконер

долг перед Богом, мы познаем Его святой гнев! Оставаясь за этими стенами, мы вступаем в союз с Дьяволом. Но если мы откроем ворота и впустим Воинство Божье, нам нечего будет бояться! Они лишь хотят, чтобы мы выдали им тех, кто поклоняется Дьяволу и презирает единую и истинную Святую Церковь!

Кто-то швырнул кочан капусты. Впереди завязалась потасовка между зевакой и одним из громил священника. Солдаты вклинились в толпу. Не время для бунта, когда все готовятся к войне.

— Мой свояк — крезен, и двоюродный брат тоже! Я не позволю какому-то французу прийти сюда и перерезать их!

— Они пришли нас грабить. Они изнасилуют наших женщин и заберут наши деньги, что бы мы ни делали!

Фабриция стояла с отцом в задних рядах толпы. Он положил руку ей на плечо.

— Они правы, — сказал он. — Если мы впускаем волка в дом, дураки мы, а не волк. Я больше не хочу слушать этого идиота.

Он так изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Кожа на его руках обвисла там, где когда-то были одни мускулы; глаза выглядели печальными и уставшими; борода поседела, и появились брыли. Он казался изношенным временем.

— Где твой знатный господин? — спросил он ее.

— Не знаю, — ответила Фабриция.

— Не хочу быть тем, кто это скажет, девочка, но файдит он или нет, он все еще знатного рода и дважды о тебе не подумает, теперь, когда он снова среди своих.

— Он все равно спас мне жизнь, так что я не буду о нем плохо думать.

— Что ж, он и мне спас жизнь, мне и твоей матери. Он тебе рассказывал?

Она покачала головой.

— Крозатс перебили бы нас всех, если бы не он. Так что нам стоит поставить за него свечку. Но он тот, кто он есть, так что не жди, что будешь видеть его слишком часто. — Они остановились в нефе, и он положил руку ей на плечо. — Мне никогда не следовало отправлять тебя в монастырь. Это был трусливый поступок.

— У вас не было выбора.

— Прости меня. Это была ошибка. Ты моя дочь, и однажды я отвечу за это перед Богом.

Они вернулись в церковь. Там царил хаос. Сотни мужчин и женщин теснились внутри, ссорясь из-за еды и мест для ночлега. Стояла вонь пота, язв и прогорклого ладана; жара была как стена. Она невольно отступила.

Солдаты Тренкавеля снимали крест с главного алтаря; один даже уносил статую Царицы Небесной на плече, как военный трофей. Длиннокрылые ангелы, нарисованные на высоком своде, взимали на это в потрясенном недоумении.

Элионора сидела у стены с их немногочисленными пожитками, но она была не одна. Вокруг нее на каменных плитах собралась толпа.

— Кто эти люди? — спросила Фабриция.

— Они пришли за тобой, — сказал Ансельм. — Кто-то здесь тебя узнал, и теперь все знают, кто ты. У этой — больной ребенок; у этого мужчины — умирает мать. Они говорят, что хотят, чтобы ты им помогла.

— Что мне делать? — спросила она.

— Что ж, ты не можешь их прогнать. Если ты можешь облегчить страдания хоть одного человека, то ты должна это сделать.

— Я думала, вы в это не верите.

— Я уже не знаю, во что верю.

Кто-то выкрикнул имя Фабриции, и толпа хлынула к ней. По церкви пронесся шепот. «Вот она, святая из Сен-Ибара». Фабриции захотелось убежать. «Просто оставьте меня в покое, пожалуйста!»

Но как она могла? И она взяла младенца, которого ей сунули в руки, опустилась на колени и начала молиться. Вскоре подошли еще.

И когда она подумала, что наконец закончила, она услышала знакомый голос у самого уха.

— Когда закончишь здесь, — сказал Филипп, — пойдешь со мной? Тут есть женщина, ее зовут Гильемета. Она очень больна.

— Сеньор, я думала, что больше вас не увижу.

— Что ж, ты ошибалась. А теперь, пожалуйста, пойдешь со мной?

Фабриция сказала, что пойдет. Она посмотрела на свои руки в перчатках. Сегодня они не так сильно болели, и на шерсти не было запекшейся крови. Она гадала, что это значит.

*

Жители Монтайе смотрели, как они уходят: священник на своем муле, его любовница рядом, и несколько сторонников позади, те католики, что были слишком набожны или слишком напуганы, чтобы остаться. Кто-то крикнул:

— Впервые вижу, как осёл едет на осле! — и раздались насмешки и смех.

Женщина, смелее своих соседей, харкнула в горле, откинула голову и плюнула прямо в лицо священнику. Ее слюна потекла по его капюшону.

Ворота распахнулись, открывая прекрасный вид на хребет под городом и на яркие знамена и шатры лагеря крестоносцев. Они уже устанавливали свои осадные машины.

— Будьте вы все прокляты! — крикнул священник в качестве последнего благословения.

Ворота за ним захлопнулись.

Ансельм покачал головой.

— Эти священники заставляют меня стыдиться, — сказал он Фабриции.

Они вернулись в церковь. Элионора сидела между отцом Виталем и его спутником, перешептываясь. Ансельм, казалось, не удивился, увидев их там.

— Чего они хотят? — спросила его Фабриция.

— Твоя мать попросила принять консоламентум, — сказал он. — Она желает быть посвященной в Совершенную.

— Но почему?

Он покачал головой.

— Она сказала мне, что хочет умереть в той вере, в которую верит, и я сказал, что не буду ей мешать. Как же повернулся для нас мир, мой крольчонок! — Она представила, о чем он думает: три года назад он был членом гильдии в Тулузе, с прекрасным домом и дочерью на выданье.

А теперь посмотри.

— Она не хочет ждать смертного часа, чтобы стать совершенной, — продолжал он. — Она говорит, что желает очистить свою душу и жить по Правилу. Твоя мать много лет была еретичкой, Фабриция, ты это знаешь. Она всегда была честной женщиной, а теперь хочет быть еще честнее. — Он оглядел церковь. Он посвятил свою жизнь строительству домов для Бога, таких как этот. Теперь святые, которыми он жил всю свою жизнь, исчезли, крест тоже, погруженный на повозку, которая последовала за священником из ворот. Даже его жена готовилась стать еретичкой.

— Я думаю, это конец света, — сказал он.

LXXIV

Фабриция и Элионора сидели, прислонившись спиной к стене нефа, и смотрели на святых, нарисованных на стенах колонн, на облупившуюся киноварь