Путешествия по Азии - Николай Михайлович Пржевальский

Таким образом, в течение двух дней горы были обшарены насколько возможно километров на 30 от нашей стоянки до того места, где окраинный хребет соединяется со снеговым. Дальше Егорову, если бы даже со страху он окончательно потерял голову, ни в каком случае нельзя было идти. Думалось нам одно из двух: или Егоров, выбившись из сил, погиб в горах, или ушел в Сыртанскую равнину и, возможно, отыскал там монголов.

В тягостном ожидании возвращения казаков, посланных в Сыртанскую равнину, мы провели еще трое суток на прежнем стойбище.

Поздно вечером 4 августа посланные за горы казаки возвратились и рассказали, что они объездили километров 170, отыскали кочевья монголов, но о Егорове нигде ничего не слыхали. Участь несчастного теперь, по-видимому, выяснилась: его гибель казалась несомненной, тем более что прошло уже пять суток с тех пор, как Егоров потерялся.

Тяжелым камнем легло на сердце каждого из нас такое неожиданное горе, и еще сильнее чувствовалось оно при мысли, что погиб совершенно бесцельно и безвинно один из членов той дружной семьи, какой мог назваться наш экспедиционный отряд.

На следующий день мы покинули роковое место и направились к западу по высокой долине между главным и окраинным хребтами. Прошли километров 28, встретили ключ, отдохнули на нем часа два, а затем пошли опять.

Спустя час после того, как мы вышли с привала, Иринчинов, по обыкновению ехавший впереди первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что это был человек, и не кто иной, как наш считавшийся уже в мертвых Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки. В эту минуту мы почти все плакали от волнения и радости…

Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах! Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм, или, вернее сказать, остатки костюма, в котором Егоров отправился на охоту: одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не было, ноги же были обернуты в изорванные тряпки.

Тотчас мы дали Егорову немного водки для возбуждения сил, наскоро одели, обули в войлочные сапоги и, посадив на верблюда, пошли дальше.

Через три километра встретился ключ. Около него мы разбили свой бивуак. Здесь напоили Егорова чаем и покормили немного бараньим супом, затем обмыли теплой водой израненные ноги и приложили корпию, намоченную в растворе арники из нашей походной аптечки. Наконец больному дали пять гранов хины и уложили спать.

Немного отдохнув, Егоров вкратце рассказал нам о своих несчастьях.

Когда 30 июля он разошелся в горах с Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал зверя, выстрелил в него и ранил. Як пустился на уход. Егоров — за ним и следил зверя до самой темноты. Затем повернул домой, но ошибся и пошел в другую сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь; всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор, в Сыртанской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, пришел в них, но никак не мог опознать местность, тем более что как назло целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился идти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы), поперек южных отрогов окраинного хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду.

— Есть нисколько не хотелось, — говорил Егоров, — бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал.

Между тем плохие, самодельные чирки износились в двое суток; Егоров остался босым. Тогда он разорвал свои парусиновые панталоны, обвернул тряпками ноги и обвязал изрезанным на узкие пластинки поясным ремнем; но подобная обувь, конечно, очень мало защищала от острых камней, и вскоре обе пятки Егорова покрылись ранами. А между тем ходить и ходить было необходимо — в этом только и заключалась возможность спасения. Егоров застрелил из винтовки зайца, содрал с него шкуру и подложил ее вместе с клочками случайно найденной бараньей шерсти под свои израненные, обернутые в тряпки ноги. Болели они сильно, особенно по утрам, после ночи. Невозможно было даже встать, так что Егоров выбирал себе ночное логовище на скате горы, чтобы утром ползти сначала на четвереньках, «размять свои ноги», как он выражался.

Не меньше мýки приносили и ночные морозы, доходившие в горах по крайней мере до –10 °C, да еще иногда с ветром. Забравшись где-нибудь под большой камень, Егоров с вечера разводил огонь, добывая его посредством выстрела холостым зарядом, в который вкладывал вместо ваты или трута оторванный кусок фуражки. При выстреле этот кусок загорался, потом тлел, и Егоров раздувал огонь, собирая для него помет диких яков. Но поддерживать огонь всю ночь было невозможно — одолевали усталость и дремота. Вот тут-то и начинались вдобавок к страданиям от израненных ног новые муки от холода. Чтобы не замерзнуть совершенно, Егоров ухитрялся туго набивать себе за пазуху и вокруг спины сухого помета диких яков и, свернувшись клубком, тревожно, страдальчески засыпал.

В это же время пропотевшая днем рубашка обыкновенно примерзала к наложенному помету, зато, по крайней мере, не касалась своей ледяной корой голого тела.

На четвертые сутки своего блуждания Егоров почувствовал сильную усталость и голод. С голодом можно было еще справиться: в горах водились зайцы и улары. Егоров застрелил по экземпляру того и другого, съел сырой часть уллара, а зайца, также сырого, носил с собою и ел по маленькому кусочку, когда пересыхало горло.

В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртана в Сачжоу. Несколько раз он пускался в безводную степь, но начинала мучить жажда, и он снова возвращался в горы. Здесь на пятые сутки своего блуждания Егоров встретил небольшое стадо коров. Оно, несомненно, принадлежало кочевавшим где-либо поблизости монголам, но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горы. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей