На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

как их прокормить. Чуть ли не первое, что он сделал после обретения верховной власти, – это возложил ответственность за выпас лошадей на самых верных своих помощников. Его личная стража, которая быстро увеличилась до 10 000 человек, пасла растущие табуны лошадей, принадлежавших покорителю мира, и ухаживала за ними.

В военных планах монголов особое внимание уделялось пастбищам. Каждый раз в начале новой кампании командиры высылали вперед гонцов с приказом убрать весь скот с пастбищ, которые предназначались для выпаса животных армии вторжения. Любое другое использование земли, будь то для земледелия или для охоты, было запрещено[533]. Как сказал один монгольский военачальник, «большинство неудач нашей армии объясняется гибелью животных, которых не поили и не кормили»[534]. Чтобы обеспечить лошадям достаточное количество корма и воды, полководцы разделяли войска и, назначив дату встречи, отправляли их к месту сбора разными маршрутами[535]. Авторы из оседлых государств, например арабский историк Ибн Асир, думали, что монгольская армия действует без всякой логистической поддержки, поскольку за нею не тянулись бесконечные обозы из верблюдов и слонов[536]. На самом деле логистика монголов была тщательно продумана[537]. Войсковые части передвигались вместе со стадами, принадлежавшими воинам и их семьям; именно так в Иран перегнали 17 млн голов скота. В обязанности военачальников входил контроль над этими миграциями. Монголы не просто завоевывали земли, где могло процветать скотоводство, а оккупировали их. Не раз случалось так, что поводом к войне служили пастбища. Когда турецкий султан нахально сообщил соседу – монгольскому военачальнику, что он со своей свитой планирует перезимовать на богатых пастбищах Мугана (ныне разделенного между Ираном и Азербайджаном), монгол, считавший Муган своей территорией, обиделся, но попридержал удар. Он потихоньку снялся с лагеря в Мугане и издалека наблюдал за тем, как тюрки раскидывают бесчисленные цветастые шатры, а их увешанные драгоценностями жены и наложницы устраивают увеселительные прогулки. Небольшой монгольский отряд застал этот невооруженный лагерь врасплох, заставив султана бежать и захватив множество женщин, а также их золото. Но главным призом стали сами пастбища. Монгольский полководец отдал Муган верным ему войскам[538].

Контроль над пастбищами лежал в основе монгольской государственности – прежде всего по причине постоянного роста численности лошадей. Когда монголы еще жили в Монголии, лошадей у них было около 3 млн, но в созданной ими степной империи это поголовье увеличилось до 10 млн, что составляло половину всех лошадей в мире. Одновременно монголам были теперь покорны и огромные массы оседлого населения Северного Китая, Центральной Азии, Ирана и Афганистана. То, как монголы справлялись с конфликтами между оседлыми народами и скотоводами, определило устойчивость монгольского правления, а также историческую репутацию монголов, возможно, несправедливую.

Считается, что в своем отношении к покоренным народам монголы были безжалостными и беспринципными, особенно когда дело касалось их вечной нужды в пастбищах. Историк XIV в. писал: «Некоторым войскам он дал места без меры на границах земель киданей и чжурчжэней и в пограничных районах Монголии»[539]. В этих местах Чингисхан попросту отнял землю неприятеля и отдал ее своим солдатам. Его внук Ариг-Буга в одном из своих походов вторгся в регион Или в центральной степи. Он отобрал у крестьян урожай зерна и кормил им лошадей в зимние месяцы[540]; крестьяне умерли от голода[541]. Когда вставал вопрос, накормить ли лошадей или людей, интересы лошадей стояли на первом месте.

Подход монголов к расселению своих армий резко отличался от методов предыдущих степных завоевателей, которые после вторжения в захваченных землях массово не селились. Столетием раньше правители-сельджуки захватывали земли для себя и своих приближенных, но простым коневодам, которые за ними шли, приходилось самим искать себе пастбища. Это не раз приводило к конфликтам и беспорядкам, в том числе к похищению султана Санджара; к тому времени, когда монголы добрались до Ирана, власть сельджуков рухнула окончательно. А вот главнокомандующий монгольской армией, завоевав какую-нибудь местность, выделял своим воинам строго определенные пастбища, и те продолжали пасти скот. Гильом де Рубрук, францисканский монах, сообщал:

…всякий начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своею властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью[542][543].

Такая строгая организация пастбищного животноводства служила тому, чтобы помешать армии вторжения смешиваться с покоренными народами.

Временами монголы задумывались о дальнейшем расширении своих пастбищ. Захватив Северный Китай и свергнув «золотого хана», Чингисхан собирался искоренить земледелие на этих широких равнинах и всю землю превратить в пастбище для монгольских лошадей. Его советники из числа киданей и чжурчжэней, потомки коневодов, некогда правивших Северным Китаем, убедили его не проводить эту геноцидальную политику, поскольку налог на сельское хозяйство с лихвой компенсировал бы утрату пастбищ. Парадоксально, но это решение, вероятно, предопределило судьбу монголов в Китае; оно означало, что они навсегда останутся чужими на этой земле. Если бы они превратили Северный Китай в огромное пастбище, их, вероятно, никогда бы оттуда не изгнали.

Сколько угодно золота и серебра

Последнего коня, на которого садился Чингисхан, звали просто Жосоту Боро – «рыжевато-серый». Преследуя на охоте стадо диких ослов, императорская свита попала в самую гущу стада, и один из ослов врезался в Жосоту Боро. Конь встал на дыбы и сбросил стареющего хана. От последствий этого падения тот так и не оправился. На смертном одре Чингисхан призвал монголов выбрать преемником его третьего сына, Угэдэя, удачливого полководца, которого любили за щедрость и гостеприимство.

Трудности, с которыми предстояло столкнуться Угэдэю, управляя завоеваниями отца, наглядно продемонстрировал курултай – совет, созванный для провозглашения его верховным ханом. На совет в Каракоруме съехалось столько членов семьи Чингисидов, столько офицеров с титулами вроде нойон, нукер и курчи, а также рабов и прихлебателей, что у организаторов закончилась еда – это было фиаско легендарного гостеприимства Угэдэя. Да и пастбищ в окрестностях Каракорума не хватило, чтобы прокормить всех животных[544]. Совет пришлось распустить досрочно, и многие из его участников поклялись, что второй раз сюда не приедут. Размер империи уже становился проблемой, однако это не помешало Угэдэю отправлять монголов в новые завоевательные походы в Иран, Восточную Европу, Индию, Корею и Китай.

Широкой души человек, управляющий расширяющейся империей, Угэдэй ежегодно преодолевал тысячи километров, перевозя с места на место свой великолепный лагерь и встречаясь с подданными – важный элемент государственного управления в эпоху, когда личные связи были важнее законов и процедур. Давая указания разбросанным по степи монгольским военачальникам и