Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– И всё же не тянет в родную сторонку?

– Э-э, голова не поворачивается, а ноги дорогу забыли, – изрёк Демьян и махнул рукой, вроде как решение его безвозвратное и на том твёрдо стоит.

– Как же вы добирались до берегов Лены? Путь же неблизкий.

– Неблизкий, – согласился Демьян и вздохнул. – Сколь испытаний приняли, так не перескажешь, не объедешь. А вспоминать – так расстройство одолеет, одно людям в дороге помогало – вера и надежда на лучшую впереди долю.

Демьян замолчал, вероятно, всплыло в памяти минувшее время, нахмурил лоб, очи упёр в пол.

– Каким же числом ваше поселение у Мандры? – поинтересовался Никита, поняв, что собеседнику не хочется ворошить пережитое, и сменил тему.

Демьян как встрепенулся от дремоты и ответил:

– Тридцать две души, считай, с малыми детками. У кого один отпрыск, у кого двое-трое. У меня с Нюрой один отросток, юркий, смышлёный парнишка, двенадцать лет отроду, познал охотничьи хитрости и рыбу в бредень умело заводит. – Караваев улыбнулся. – Огонь и воду прошёл, осталось медные труды пощупать.

– Как это? – удивился Никита.

– Ноне, как и тебя, бабка Лукерья моего мальца Юрку по весне выходила, реку спытал холодную.

– Купался и остудился? – поинтересовался Никита.

– Покупался, ажно с содроганием вспоминаю, такое любой родитель не забудет. Лена стоит, ещё покрыта льдом, набух, вот-вот тронется. Решил на ту сторону сбегать. Не по своему соображению, а по спору с соседским мальчишкой Тимохой. Опосля об их пари узнал. До противоположного берега дошёл, а тут и затрещала река, лёд со вздохом и треском ломаться начал. Известное дело, весь наш народ на берег – дивиться ледоходу. Так кажный год глядеть, как река глыбы несёт. И я тут же с женой Нюрой. Тимоха, этот парнишка, толкает меня в бок и шепчет: «Ваш Юрка на той стороне». Словно обухом топора по голове ударил. «Как на той?» – спрашиваю. «Только пред ледоходом и отправился», – выдал мне. Вглядываюсь вдаль, и вправду Юрка. Мечется по берегу, не знает, что делать. Это теперь, выходит, быть там дней несколько, до тех пор, как река ото льда не очистится. А как быть, коли нет там ни жилья, ни еды, ни топора, ни спичек, стало быть, и огня не разведёшь. И что ты думаешь? Смотрю, бросился мой Юрка через реку бежать, в руках палка в сажень. Перебегает с льдины на льдину, палкой себе помогает, благо лёд идёт сплошняком, друг о дружку трутся. У меня сердце замерло, живота не чую и ноги ватные. «Боже мой, что будет?!» – голова пухнет. Глаза не отвожу, смотрю пристально, народ стоит, ахает. Нюра моя словно окаменела, лицо бледное, руки на груди скрестила, губами шевелит и стонет, вот-вот разрыдается. Жалко её, а сына ещё жальче. Нюра на берегу, а Юрка от гибели спасается, хоть волком вой. Да разве ж этим воем поможешь? Добежал до середины реки, дале бежит, льдины выбирает, на какую ловчее заскочить. Три четверти реки одолел, а льдины стали наползать одна на другую, местами расходиться, полыньи появились меж ними. Гляжу, через полыньи перепрыгивает, а они разные, одни узкие, другие ширше. Не так и далече оставалось, и надо же – в полынью угодил. Внутри у меня всё как оборвалось. Стиснул челюсти, ажно зуб треснул. Юрка барахтается, за край льдины цепляется, а влезть на неё не может. Ладно, догадался, не растерялся – палку меж льдин определил, благодаря ей и вырвался из плену. Льдины сомкнулись. Задержался бы мой Юрка, не выбрался бы из воды, вмиг раздавило. Тут Господь спас, не иначе. Перед берегом опять в полынью, но тут вынужденно – слишком широкой оказалась. Так вплавь взялся до нас добраться. Сломя голову я до него. Подплыл, конец палки схватил, кричу ему: «Держи крепко второй конец, не упусти!» Вытянул его до выдавленного водой льда на берег. Люди помогли нам обоим выбраться. Я-то ладно, а он мокрый до костей, озяб, дрожит, дышит тяжело, задыхается, испуг и радость в глазах. Бегом до избы. С Нюрой раздели, водкой натёрли, под одеяло его и шкурой накрыли. Но всё ж приболел, да крепко приболел, телом горяч и в бреду маялся. Если бы не бабка Лукерья, кто знает, какой исход наступил бы.

Караваев замолчал.

– А чего ты, Демьян, на прииски не подался? – Никита отвлёк его вопросом от нахлынувшего воспоминания.

– Слыхал я про прииски, и к нам на Мандру посыльный как-то прибыл, вербовал нашенских мужиков на привлекательные промыслы, горы золотые сулил, но сколь с тех мест людей встречали, так про иную жизнь плакались. Никто и я с места не тронулись, послушали вербовщика на том и попрощались. На кой нам золотые жилы с имя деньгами тяжкими? Наслышан и дивлюсь на рабочих, по глубокой осени покидающих прииски. Возвращаются с деньгами, еле посильным трудом заработанными, а в слободе Витимской с ними с лёгкостью расстаются, не добравшись до дому и семьи, – пропивают, гуляют, в кутежах на всю ширь, пока карман не опустеет. А у нас, на Мандре, мирно, воля, свобода куда благодатнее, чем богатства. Живём своим трудом и на себя трудимся. Где злато-серебро сверкают, там зло и зависть верховодят, с ума людей сводят. Счастье не в том, что в богатстве купаешься, а в чистоте души и достаток умеренный имеется. Вот ты сам-то от чего в пагубу попал?

– От шкурных людей замешано.

– О-о, от той самой зависти и зла недобрых людей-иродов, так что мотай на ус, а ты говоришь: прииски.

– По другому зацепу, по злому умыслу, Демьян, я попал в беду.

– В ту или другую беду – всё одно с золотом связано, – стоял на своём Демьян, отчасти он был прав и Никита согласился. Не было бы золота, так не смог бы его Мыльников в оборот взять, хотя, кто знает, и другой способ мог выдумать, змея найдёт кого ужалить, на ком яд спустить. Тот ещё злыдень оказался, поискать, так днём с огнём не сыскать. Неужель Господь таких не зреет, или до поры до времени терпит?

31

Много речушек и ключей, впадавших в Лену, Никита преодолел, прежде чем достиг речки Шумихи. Где вброд, а если встречались узкие ручьи, то их перешагивал, все они с чистой леденящей водой, хариус в которой и обитает, в них его пристанище, среда обитания, почему и устремляется в период ледоходов