Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Молчи, не сейчас разговоры разговаривать, лежи, оклемайся поначалу.

Незлобный с хрипотцой голос, с нотками заботы – это чуть успокоило беглеца, и против воли парень провалился в забытье.

Очнулся вечером, слабый свет уходящего дня освещал внутренность зимовья. Жар и озноб пропали, в глазах просветлело, но ломота и слабость продолжали гулять по всему телу, донимала и тревога.

Незнакомца в зимовье не было, на столе лежали несколько сухарей и немного солонины, снаружи никаких звуков. «Покинул избушку и удалился. Не приведёт ли кого, и заломят руки?.. – пришло первое на ум. – Встать и бежать, пока не поздно!»

Никита приподнялся с нар, в пояснице так стрельнуло, что отдалось в ногах, взвыл от боли и в отчаянии возвратился в прежнее положение, с горечью подумал: «Куда в таком состоянии побегу? Встать не могу. Неуж пропал?..» – изнывал Никита, скрипел зубами, сжимал кулаки. Единственно недуг позволил дотянуться до сухарей, солонины и кружки с жидкостью, вероятно, в ней остывший чай или тот самый отвар.

Жевал мясной продукт, хрустел сухарём и запивал напитком. Воспрянул сытостью, но не духом – вроде и утолил голод, а покинуть зимовье не сможет. Неужели здесь и закончится так удачно начатый путь? Лежал и прислушивался, но ни шорохов шагов, не иных звуков не доносилось до ушей. Долго так прислушивался, напрягал слух, но дремота победила думы, и уже далеко за полночь уснул, оставив тревоги на следующий день. Неизвестно, как начнётся и чем закончится новый день, принесёт ли удачу или погибель? Утро вечера мудренее, а насколько оно будет мудрее, и будет ли мудрее, кто знал бы?

29

Добрые новости быстро долетают до сёл и деревень, а худые вести и молва ещё быстрее до самых глубинок.

В горно-полицейскую канцелярию Бодайбинской резиденции поступила депеша, в ней уведомлялось о гибели арестанта Никиты Даниловича Огородникова с указанием даты и причины смерти.

– Надо же, при каких жутких, потрясающих ум обстоятельствах завершил свою жизнь Огородников, – произнёс штабс-капитан Ракитников, дочитав бумагу, только что извлечённую из конверта. – Подумать, так в дрожь кидает.

Такое известие несказанно обрадовало Мыльникова, не сдержав эмоций, весёлым тоном изрёк:

– Туда и дорога, сам выбрал стезю.

– Чему радуетесь, Степан Тарасович? Какой бы ни был вор или разбойник, любой из них человек, в нём душа, данная Богом для достойного бытия, а она ими коверкается, не дорожат ею. Грех – злорадствовать, грех – не соболезновать, это ж беда, трагедия для родителей. Вы ещё молоды, холост, детей не имеете, посему и не понять вам глубину несчастья родительского. Кстати, а почто тяните с женитьбой, годы-то идут, не припозднитесь?

– Уж простите меня, Святослав Герасимович, ненароком вырвалось, имел в виду Огородникова как злостного похитителя золота, а как человека, безусловно, жаль. Касаемо женитьбы, так затягивать намерений нет, имеется на примете особа.

– Неужели? – оживился Ракитников. – И кто же она, заслужившая ваше внимание?

– Ксения Подкорытова.

– Хм, из крестьян, но видная девушка, привлекательна однако. И какова же стадия?

– Подступиться не позволяет, ссылается на помолвку с… – Мыльников осёкся.

– Ну-ну, замялись, с кем же помолвлена?

– С тем самым Огородниковым, теперь, как следует, оказавшимся утопленником.

– Вот как. Узнает девушка, так в печаль впадёт. Жизнь продолжается, погорюет и успокоится. А при вашем, Степан Тарасович, старании и по-иному на вас посмотрит, иначе рассудит. Предполагаю, упрямствовать не станет, от низкого сословия подняться захочется, не устоит. Женские натуры завсегда в волнениях как бы в девках не засидеться, стремятся выгодно замуж выйти. А если в сомнения девушка ударится, так упорство, любезный Степан Тарасович, проявите и настойчивость, они непременно результату помогут.

– Будем стараться, – воодушевлённо ответил урядник, подхваченный поддержкой исправника. – Будем стараться, Святослав Герасимович, – повторил Мыльников и про себя подумал: «Уж как буду. Теперь у Ксении лопнули путы помолвки, канули в воду, в прямом и переносном смыслах. Ох и ужаснётся, как до ушей известие донесу…»

– Составьте, Степан Тарасович, извещение родителям Огородникова о гибели их сына. Я подпишу, и направьте по месту их проживания. Где они пребывают?

– Помнится, в селе Нюя, на Лене, вроде как в двухстах вёрстах от села Витим, может, менее.

– Вот-вот, уж будьте любезны без промедления. Печальное письмо получат, а ничего не поделать, не изменишь, не мы в том повинны.

Полагать надо, с каким удовлетворением принял Мыльников к исполнению поручение Ракитникова. Сиюминутно мысленно своё видение обратил развернуть Ксению к своей персоне и с этим он медлить не будет, не надо затягивать, пока ветер подул в нужном направлении.

На следующий день, а вернее, вечером следующего дня, Мыльников посетил жилище Подкорытовых.

– Если по пожару, так дополнить ничем не помогу, что знал, изложил исправнику. – Семён подставил табурет Мыльникову.

– Нет, нет, Семён Савельевич, с этим всё улажено, виновник установлен и дал признание. По другому поводу пожаловал. – Мыльников придвинул стул к столу и присел. Оглядел всех домочадцев, взгляд задержал на Ксении: «Боже мой, как хороша!» Из кармана достал конверт, деловито раскрыл, извлёк бумажный листок и сухо проронил: – Документ поступил в канцелярию с изложением на Никиту Огородникова.

– Что с ним?! – вскинулась Ксения с лавки, с широко открытыми глазами от нетерпения узнать новость о любимом.

«Ох, как встрепенулась, словно птица с гнезда взметнулась. Спешишь, девонька, сейчас удовлетворю твоё любопытство – так вновь на место присядешь», – ехидно подметил Мыльников и продолжал:

– Вообще-то поручено мне сие содержание довести до родителей Огородникова, а вы не родственные души, так, казалось, и незачем знать о написанном…

– Да что же с Никитой, как он?! – взволнованно перебила Ксения урядника, продолжая стоять и неотрывно глядеть на белый бумажный лист, так бы и выхватила его.

– Поскольку Огородников знаком с вами, бывал в гостях, знамо, и помолвлен с Ксенией, решил уважить, довести и до вас документ.

Подкорытовы смотрели на Мыльникова, были напряжены и в предчувствии недоброго, а тот смаковал свою речь, оттягивая суть, хотел молнией обратить на них гибель Никиты.

Развернул листок и своими словами приступил:

– Доподлинно читать не стану, как заметил поначалу – не положено, а изложение таково: каторжанин Никита Данилович Огородников считается утонувшим при связке леса в плоты на лесозаготовках. Несчастье произошло в средних числах июня сего года в Киренском затоне.

– Как же так?! – в сердцах и с болью в груди вырвалось у Ксении. – Не может быть! Никак не может!..

– Может, дорогая Ксения Семёновна, может, уже случилось. – Мыльников легонько потрепал бумагу над столом, она издала лёгкий шелест, тревожный, зловещий. – Документ не абы какой, а казённый и печатью заверенный. Ушёл под плот и не всплыл, попытки спасти не увенчались успехом.