Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

кровь изверга и… Вернулась она с рёвом и кажет, что случилось, мать в слёзы, а отец черней тучи, схватил топор было – и до деревни той. Насилу остановил, говорю, сам решу с негодяем. И решил – прибил его. Пощады просил мерзавец, а я повалил его наземь, на горло руками давлю и зло хриплю: «А сестра просила пощадить, услышал её?! Так подыхай, тварь!» Захрапел и стих сукин сын… Ну а дальше, Еремей, за самосуд по известным тебе этапам и до того же Иркутска. Тюремщики поначалу поговаривали, отправят на Нерчинские заводы или в Якутию, а погнали до золотых приисков… – Шаповалов замолчал, насторожившись. – Чу, Еремей, слыхал, хворостины ломались?

Белоногов приподнялся, прислушался.

– Зверь какой, не иначе.

– Вряд ли, зверь с осторожностью вышагивает, – засомневался Афанасий.

– Неуж кто из погони?

– Сомневаюсь, те на лошадях, так наделали б шуму и стрельбу открыли, если выследили.

– Тогда человек или двое… нет, глянь, вроде один… Но кто он, из чьих будет?..

И действительно, из густой листвы вышел путник, больше схожий со странником. Обросший бородой и усами, но не старец, в повидавшей время одежде, с котомкой и со скрученным куском выделанной оленьей шкуры за плечами, в одной руке посох, на поясе нож. Странный, угрюмый, а взор настороже.

Недоумение и беспокойство обуяли Шаповалова с Белоноговым: «Кто он?! По виду не охотник, без ружья. Как оказался здесь, в забытой Богом глухомани?.. С Воронцовки? Вряд ли, чего ему отдаляться от жилья, в тайге милостыню не у кого просить…»

27

Затон наполнялся плотами. Сорваться им и уйти без плотогонов не получится – они накрепко связаны меж собой и зачалены к береговым мертвякам, представлявшим собой короткие толстые столбы, основательно вкопанные в землю. Течение Лены спокойное, ровное, и лесины не испытывают на себе волны, терпеливо ожидают своего путешествия – сплава в двадцать пять вёрст по реке до Киренска, а часть и ниже до ближайших сёл.

Никита Огородников, Захар Кречетов и пара с ними мужиков заканчивали обвязку крайнего плота. Прутья ивняка заводили под торцы лесин, пропускали низом и стягивали одна к другой в нескольких местах от комлей до вершин, наращивая ширину сплоток. Оставалось скрепить четыре лесины, находившиеся на свободном плаву. С этой работой медлили умышленно и всё поглядывали на берег, выжидали, когда отвлекутся конвоиры. Как назло, двое сидели на куске бревна и дымили табаком, прислонив к плечу стволы винтовок, а приклады опирались на землю.

Наконец оба служивых, закончив с куревом, поднялись и направились к осмотру заключённых, занятых разборкой штабелированного леса, подготовкой его к лошадиной и ручной тяге на берег для спуска на воду.

– Пора, Захар, – горячо прошептал Никита.

Кречетов глянул на берег, чтобы убедиться в отсутствии казаков. Казаки не появлялись.

– Сигай, Никита, в воду, поверх брёвен брошу несколько веток ивняка, смелее лицо высунешь – и скрытно с суши. – И тут же к двоим напарникам: – Мужики, Никита поднырнёт под брёвна, как договаривались, дружно баграми толкаем на течение. – Те с пониманием кивнули.

Никита пристроил свой топор меж плотно связанных лесин. «Путь далёк, так топор пригоден, послужит мне…» Рад топору Никита был, плотницкий, меньший по размеру, чем у большинства лесорубов, легче и сподручней, больше пригоден для рубки сучков, но и способен валить невеликого размера деревья, топорище насажено ловкое, удобное в руку, сталь в нём прямо-таки весьма прочная.

Никита спешно перекрестился, сполз в воду, погрузился и поднырнул под своеобразный плотик, зацепился руками за ивовые обвязки, вытянулся телом вдоль лесин и, высунув голову, выхлебнул:

– Готово.

– С Богом! – шёпотом воскликнул Захар, и трое мужиков с силой упёрлись баграми, лесины отошли от плотов в реку, подхваченные течением, они медленно поплыли, скрывая под собой беглеца.

Через минуту-две Кречетов притворным воплем закричал:

– Эй, беда! Люди, беда!

На крик выбежал один из конвойных.

– Чего стряслось? – А заметив на плоту троих, а не четверых каторжан, гневно резанул он воздух: – Где четвёртый, где Огородников?!

– Утонул, утоп Огородников, как есть, ети его! – отвечал Захар, пытаясь раздвинуть лесины, ему помогали и единомышленники.

– Как утоп?! – кричали в один голос ещё двое казаков, подоспевшие на шум.

– Скользнул меж плотами, затылком ударился о лесину и ушёл под воду. Баграми пробовали раздвинуть плоты, да где там, лошадям только под силу.

– Под плотом, а то и на дно сразу ушёл, воды нахлебавшись, – пояснял один из осуждённых. – Надо ж, на глазах канул. Ох, уж смерть страшная…

– Хрен с ним, на одного меньше – и ртов меньше! А чего лесины плывут?! – возмущался первый конвоир.

– Дык пока отвлеклись спасать Огородникова, отошли, упустили… – виновато пояснил Кречетов.

– Мать вашу, черти! А ну, все трое на берег! – гневно прогорланили конвойные.

Конвоиры пристально смотрели на воду, не выплывет ли каторжанин ниже плотов? Стояли минут десять, бросали взгляды на сиротливо плывущие лесины, а их течением несло вниз по реке.

– Знать, по дну несёт утопленника, – заключил один из казаков.

– А можа, и под плотом где зацепило, – промолвил другой.

– Утоп, как есть утоп, – повторял Захар Кречетов, а перекрестившись, про себя пожелал: «Господи, спаси и сохрани раба божьего Никиту…»

– Хватит стонать, ишь убивается, наука вам будет. Сноровку потерял Огородников, голову не завернул бы, так и не канул! – недовольно буркнул на Захара конвоир.

Никита тем временем продолжал плыть под лесинами вверх лицом, наполовину высунув голову над поверхностью воды, его скрывали надводная часть древесины и ивовые ветки. Можно, не боясь, дышать, но испытывал на себе речную прохладу.

Два дня назад Никита столкнул жердину в воду и наблюдал, отсчитывал время, когда она скроется за поворотом реки. Получилось не менее трети часа, значит, придётся находиться под водой около двадцати минут, это с запасом для верности.

«Только бы не прибило к берегу, а переохлаждения не боюсь, выдержу. Спасибо Захару, в последний момент накинул на брёвна ветки», – погружённый в воду размышлял Никита.

Плыл Никита, по его прикидке, уже более трети часа, не меньше, но продолжал плыть и терпеть охватившую его дрожь. Наконец высунул меж лесин голову по горло, осмотрелся. Он уже за поворотом реки, на берегах ни души. Цепляясь руками за ивовые обвязки, переместился к крайней лесине, вынырнул и снова осмотрелся, вокруг тишина. Освободил топор и поплыл с ним к правому берегу, он оказался гораздо ближе, всего в пятнадцати саженях, да и правый берег был для него как нельзя кстати – этой стороной и предстоит держать путь.

Добравшись до суши, огляделся, мало-мальски отряхнулся от воды. Лесины продолжали плыть вниз по течению, через восемнадцать