Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Помогает, не жалуюсь.

– Заглянул к вам.

– Не крал, не убивал, никого не обидел, чем же привлёк внимание, ваше благородие?

– Упаси вас от напасти, а случись, так заступлюсь, будьте уверены. Поговорить бы надо, но не здесь. – Мыльников кивком дал знать уединиться за стенами мастерской.

«Глянь на него, заступник нашёлся», – про себя ухмыльнулся Подкорытов, а вслух выразился:

– Пойдёмте, властям отказать прав не имею, перекурю заодно. – Положил инструмент на верстак и направился к выходу. Четверо же рабочих вопросительно глядели вслед Семёну и уряднику.

Оказавшись на улице, Подкорытов закурил, вопросительно посмотрел на урядника, и Мыльников начал непростой разговор:

– Намедни, Семён Савельевич, виделся с вашей дочерью Ксенией. О том о сём беседу вели, до сей поры томится она по Огородникову, так успокаивал её как мог.

– А вам-то какая печать до этого?

– Неравнодушен я к Ксении, оттого и пекусь, уберечь пытаюсь, тоска-то – она зараза вредная, человека до болезни довести способна.

– Неравнодушны, так спасибо на том, сочувствуете, значит.

– Глубоко не равнодушен. Понравилась мне Ксения с тех пор, как впервые на службу прибыл, запала в душу, полюбил, право, не обессудьте, а вот до этого времени молчал, прознав, что у неё избранник имеется, оказавшийся преступником.

Подкорытов вскинул брови: «Чего говорит урядник?! Вот как, аж уши режет», – а вслух произнёс:

– И что из этого?

– Вокруг да около ходить не в моих правилах. Не знаю, как воспримите, замуж её взять желаю, заботой окружить.

– Хм, незадача, Никиту Огородникова Ксения ждёт, а срок каторги, знамо, велик, она и печалится. Немалая уже, взрослая, и ей решать, к какому пристать берегу. Не отступит, не изменит выбора, да и Никита нам по нраву, а вроде похитил золото, так не верим мы. Не из таковых он. Не иначе происки чей-либо злобы или зависти, Господь-то всё примечает, каждого грешника на своём незримом для всех поводке держит и выведет шельму наружу, сдёрнет маску, покарает, не уйдёт от возмездия.

Последние слова Подкорытова с неприятностью принял на слух Мыльников, отдалось в животе холодом, но продолжал гнуть своё:

– Семён Савельевич, срок-то немалый у каторжанина, немощный вернётся, а того хуже, пропадёт.

– Твари всякие пропадают, а человек не падаль, – с нервозностью ответил Семён.

– К тому выражаюсь, ведаю, сколь сгинуло на рудниках, и сами осведомлены, на здешних золотых промыслах подневольные помирают. А кто в бега, так настигнут и расстреливают.

– Знамо, но и слыхал, не всех вылавливают.

– То ж единицы и всё одно в неизвестность канули, а если и живы, так прозябают в скрытности, прячутся, словно крысы в норах, боясь на люди показаться, – возразил Мыльников, ему не нравилось, в какое русло перешла беседа, не в волнующую его тему, и перевёл разговор: – Не о том речь ведём с вами, Семён Савельевич, не о том, о жизни насущной говорить потребно, речь-то поднимаю посодействовать пониманию моих стремлений относительно Ксении. По доброте, по совести в жёны взять, царской роскоши не обещаю, не те возможности, а нужды ни в чём не будет испытывать, как понимаете, на государственной службе и на хорошей характеристике значусь, перспектива не заставит ждать.

– Степан Тарасович, вы из меня тянете непосильное, супротив дочери пойти не могу, клясть себя придётся, и родители мои шибко упрекнут, если поддержку вам окажу.

Подкорытов, докурив самокрутку, бросил окурок наземь и дал понять о прекращении разговора последним своим словом:

– Так что извиняйте, Степан Тарасович, не помощник я вам в таком положении… Пошёл я, работа ждёт, начальство спросит.

Мыльников шёл от мастерской обозлённым, задето его самолюбие. Где это видано! «Как же так, простолюдина – и вздумал мне перечить, мне – уряднику, помощнику исправника, обладающему властью посредством полицейской канцелярии в резиденции и на всех промыслах. За честь бы принять – породниться, а тут смотри-ка! Ух, эта строптивость мужицкая. Думает, отступлюсь, как бы не так, силою возьму, а понесёт, дитя родится, так куда денетесь? В ноги упадёте, а я покуражусь, выжду и смилуюсь, прикипела всё же Ксения к сердцу, так обвенчаемся, и всё уляжется, уважаемым зятем в доме Подкорытовых стану. Шамонов золотишком снабжает с регулярностью, так при сих возможностях жизнь в малину превращу, и думы у Ксении об Огородникове выветрятся. Чего там, если соперник сильнее оказался, принять надо как есть, ети вашу непокорность. Она боком вам вылезет, а мне в удовольствие…»

Наряду со служебными обязанностями теперь Мыльникова донимали мысли, где и при каких обстоятельствах завладеть девственностью Ксении. «Куда ни крути, как ни думай, провернуть эдакое возможно наедине вдали от жилья, я и Ксения, без какого-либо случайного человека. Помощь этому только тайга. Ягоды, грибы пойдут, так направится собирать, выждать день удачный, и всё сложится. Хоть во всё горло ори, лес скроет отчаяние Ксении. Остынет гнев, растает гордость, и смирится. Куда захочу, поверну, покажу вам, Подкорытовы, чья кровь верховодит!..»

25

Незанятый делами народ Бодайбинской резиденции высыпал на берег подивиться ледоходу на Витиме, силе его движения, торопившей вскрытый и ломаный панцирь освободить реку. Громада льда и заторы выпирали его на берега, а, схлынув, часть оставалась на суше, и сверкали тысячами игл, ударь по ним – рассыпались звуком хрусталя.

Первым пароходом прибыл Аврамов на свои шахты, одновременно с ним и горные инженеры; так же доверенные лица купцов-золотопромышленников «Компании Промышленности» с мастерами по породам и добыче благородного металла. Прибыло и разного люда, кто не впервой на приисках, вновь на заработки, а иные новички.

Речка Бодайбо, а равно и притоки, освободившись от ледового покрова, получив свободу, несли воды весело, бурливо; радовались концу зимы и таёжная птица и зверьё.

Ступив на землю резиденции, Аврамов с Герасимоввым услыхали об аресте Огородникова. Прежде чем выехать на прииски, не веря слухам, посетили горно-полицейскую канцелярию.

Радушно встретил гостей Ракитников, а те вопрошали, при каких обстоятельствах наложили арест на Огородникова, в чистоте души которого у них никогда не возникало сомнений.

– Да, да, Пётр Григорьевич, к вашему и нашему удивлению и сожалению, действительно старший смотритель Огородников прошлой осенью попал под арест, взят под стражу с похищенными самородками. Скрыл золото, а посему по закону осуждённый и сослан по этапу в места, для таковых предназначенные, – излагал исправник Ракитников подчёркнуто, торцом графитного карандаша постукивал по поверхности стола, придавая каждому слову неоспоримость и взвешенность.

– Святослав Герасимович, уважаемый, никак не возможно сказанное вами. Никита Огородников похитил золото, абсурд в моём понимании. – Аврамов уставился на исправника. – Ну, никак не возможно, не складывается.

– С поличным взят, господа, самородки обнаружили под полом его избы