Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Свои соображения по сомнительности Стефан Николаевич высказал Аврамову, на что тот отреагировал:

– Не исключаю, Стефан Николаевич, не исключаю, вроде и не то показывает Шамонов. Но куда девать достоверность, самородки-то в самом деле нашли у Огородникова, а это факт, и он, к сожалению, налицо.

– Соглашусь, налицо, но и не чистым выглядит, как-то дурным душком отдаёт.

– Довольно, милейший Стефан Николаевич, к прошедшему возврата нет, и в обратную сторону не развернёшь, знать, так тому и быть, подвёл нас Огородников, и перечить нечем.

– Тревожит меня сие странное событие, не смог им не поделиться.

– Будет вам, Стефан Николаевич, оставим обсуждение, итог-то единый, бесповоротный, а если так, то и наказание справедливое, остальным неповадно станется.

– М-мда, – причмокнул губами Аврамов, – странно и невероятно, но факт…

26

Двадцать шестого июня с прииска сбежали трое каторжан. Посланные в погоню служивые настигли беглецов в восьми вёрстах от Бодайбинской резиденции, открыли стрельбу, одному не повезло – смертельно раненный, он прожил всего несколько минут. Остальные двое – Еремей Белоногов и Афанасий Шаповалов, ускользнули и под покровом ночи скрылись в неизвестном направлении. Преследовать теряло смысл, пути их неисповедимы. Казаки вернулись и доложили о применении оружия по беглецам, мол, все трое убиты, одного сразу положили, двое убежали, но и их настигли через четыре версты. Тем самым освободили себя от блужданий по тайге и заслужили похвалу от начальства.

– Молодцы! Не упустили, покончили с нерадивыми, – отмечал урядник Мыльников казаков. – А как и где застали и кончили тех двух подлецов?

– В двенадцати вёрстах, где поворот Витима, на скальном гребне. Взобрались на утёс и притаились. Стрельнули раз, ан нет, не внимают, так ещё пальнули, но уже по ним. Замертво разом сорвались и прям в реку, рыб кормить.

– Поделом, в пример другим станет, – сердито выразился Мыльников.

Белоногов и Шаповалов поначалу шли тринадцать вёрст на восток, потом на северо-восток по долине Витима, так и продолжали продвигаться, и чем далее отдалялись от промыслов, тем увереннее убеждались в отсутствии погони. Путь в триста вёрст надлежало одолеть до реки Лены, добраться до сёл Витима или Пеледуя, а там водой уйти на Якутск.

Через двое суток достигли нижнего течения речки Тахтыган, впадавшей в Лену, покрыв восемьдесят четыре версты. Проголодавшиеся продолжали движение, не теряя из виду берегов Витима. Если пройти ещё сто вёрст, откроется затон Воронцовка, на пути множество речушек и ключей, но это мелочь в сравнении с труднодоступностью – нужно преодолеть гольцы, сопки, обойти скальные прижимы, озёра, мари и болота.

Воронцовка известна в Бодайбинской резиденции строительством барж, сюда пригоняли суда на зимний отстой и ремонт, занимались наёмные рабочие и заготовкой леса, сплавом и его разделкой. Оборудованный причал и всё, что связано с плавучими средствами, относилось к «Лено-Витимскому пароходству». Воронцовка, получившая название от речки Воронцовка, представляла собой селение в несколько десятков дворов, не считая контору пароходства, склады и хозяйственные постройки различного назначения.

К счастью, до Воронцовки вёрстах в десяти до неё, почти в истоке неизвестного им ключа наткнулись на зимовье, определили: вероятно, охотник очень давно не посещал его, выглядит оно как заброшенное. За эти дни трудных и тревожных скитаний не до разговоров, только вперёд, подальше от промыслов, а добравшись до лесной избушки, отдохнули по-людски и впервые могли наговориться.

– С каких мест ты, Еремей? – спросил Шаповалов.

– С волжских берегов.

– За что ж в каторжниках оказался?

– В деревне нашей дед жил одинокий Корней Загодаев, в годах шибко преклонных, а в ногах ещё силёнку имел, рукам не давал скучать. Из хозяйства одна коза в хлеву и кот на печи. Проживал на земельном наделе, даденном помещиком Фомой Тарабулиным. Хата старенькая, ветхая, но крышу держала. Один как перст, где ж ему совладать с оброками, наложенными Тарабулиным? Помещиков таких поискать – днём с огнём не сыщешь, скверный по характеру, спуску крестьянам ни в чём не давал, ни отдыху, ни продуха. Все у него в долгу, как его баба в шелку. По натуре жлоб и на башку твердолоб, стукни в лоб – зазвенит, как чугунок, упрямый – спасу нет, хитрый, как лис, сердобольности не знал. Вот такой разноликий супостат, он судья и присяжный поверенный. Так одолел Тарабулин деда, сживал со свету, не отдашь долги, не вернёшь затраты – земли лишу, из избы спущу, с сумою по миру пойдёшь. Загодаев всю жизнь с женой Ефросинией на него пахали, сеяли, гроши, и те не получали, на крохах держались с голоду бы не помереть, и он же в долгах остался. Где ж справедливость? Жену преждевременно похоронил. Один, бедняга, так дай ты человеку свой век дожить, ан нет, возымел, долги тарабулинские мерещатся. Несказанно Корней переживал унижения, а где найти управу на неуёмного хозяина? Кто при деньгах, тот и прав, попробуй отбейся от него без копейки в кармане. Надежда Загодаева один сын родненький, а его судьбу край, как судьба повернула – рекрут и на Кавказской войне. Сам знаешь, сорок семь лет наша Российская империя Северный Кавказ завоёвывала, победу одержали, дед надеялся, сын вернётся, а тут опять на другую войну послали, в Бухарский поход, будь он не ладен. В сражениях с бухарскими вояками погиб евонный сын, а узнал Корней, так и сник вовсе, постарел вмиг, годами ещё старше стал. Крестьяне жалели Корнея, а заступиться как? Никак, осадит Тарабулин одним махом. Редкий день Тарабулин не глумился над дедом и сына своего Казимира на то поставил. А этот – каналья тот ещё, перещеголял отца, хватка похлеще будет, так и давай наседать на Загодаева, усердие тому прилагал, стращал по всякой разной мотиве. И надо же, как-то проходил я мимо двора Загодаева, слышу ругань несусветную от Казимира, а дед сидит на крылечке и горестно плачет, навзрыд, слёз-то от горя и старости нет, кончились, так трясётся всем телом от кручины тяжкой, вздрагивает, руки не знает куда деть, а тот долбит одно по одному. Схватил тиран козу Загодаева за рога и верёвками вяжет, увести вздумал, это ж последняя кормилица дедова, иначе смерть без неё. Меня как резануло, а я заводной на несправедливость, так прямо зло взяло, вскипел и ворвался во двор и осадил злодея, чего, мол, над Корнеем кружишь, на вид орёл, а на ум осёл, волю отцову под деда копаешь! Как он поднялся, красной мордой покрылся, зенки вылупились, кровью налились, к копне сена кинулся – и за вилы. Тогда мне подумалось: «Не жилец я, заколет». Огляделся, смотрю, заготовки на оглобли к сараю прислонены, в мгновение ухватил