Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

одну, стою – готов вилы отбить. Казимир и впрямь намерился лишить меня жизни, куда деваться, размахнулся вышибить вилы, а ён споткнулся о корыто, так оглобля не по вилам, а по его голове наотмашь сыграла. Он дрыгнул ногой пару раз и дух испустил. Я опешил, дед про лихо забыл. Смотрим, Казимир обездвиженный. Испуг взял меня, и дед ужаснулся. Загодаев первым в себя пришёл и молвит: «Ты, Еремей, беги со двора, а смерть Казимира на себя возьму, всяк поверит – мой двор я его и огрел за унижения, мне и отвечать. Сколь мне жить осталось – год, два, а можа, дней несколько, ради кого свет коптить, а тебе жить да жить». Нет, говорю ему, где видано, не пристало, чтоб старца под казнь подводить, да за кого? За ирода! В немилость попаду, на каторгу сошлют, но знать буду, одним истязателем на земле меньше, а Тарабулин боле не сунется к тебе, упрямство убавит, испужается, как бы кто и его оглоблей не навернул или вилами не проткнул, знает же, изувер, сколь ненависти людской на себя породил… – Еремей вздохнул, примолк на минуту и продолжал: – А дальше, Афанасий, скажу тебе, страшней сна кошмарного. Доставили в Пермь, тюрьма пересылочная, арестантов – скопище и разных мастей, один одного хлеще. На этап отобрали сто двадцать душ, в числе энтом и я. Объявили с ухмылкой: по этапу отправят каторжным поездом, подумал, всё не ногами топать, повезут! Каторжанам, что со сроками большими, цепи на ноги, и мне такие ж достались, пятнадцать лет – не два-три года, к опасным преступникам приписали, и таковых треть будет. Ворота открыли тюремные, выпускают попарно, оковы в руки, чтоб ноги не били, идём цепями звеним, все в шапках в один манер – серые и под блин шиты, напялили на головы лысые и шагаем в штанах и сюртуках острожных, у всех лица каменные, в глазах покорность и безнадёжность. Слабые здоровьем кинулись к подводам, вещевые мешки уложить и самим запрыгнуть, шум, гам. Конвоиры, офицеры кричат матерно, порядок наводят, не позволяют заключённым, имевшим здоровье, на подводы сесть, не моги! Пешком и только. За нами ссыльных вывели, те без кандалов, но руки связаны, и по четверо, телеги для них, оно и женщин десятка два вывели. Боже мой, наголо стриженные головы косынками прикрыты, в одёжке, правда, не в арестантской, а как есть, в деревенской. В тюрьме пересчитали, за воротами пересчитали и по всему этапу пересчитывали, как птиц в курятнике. Двинулись с Перми, тут и дошло до меня через ноги, каким арестантским поездом отправили. Сбежать – не сбежишь, все в колонне промеж собой подвязаны, а кто на повозках, те к повозкам – и на замок. Шагали цельными световыми днями, как в пять часов поднимут, так до самого позднего вечера, пока до очередной этапной ночлежки добредём. С ног валимся, ноги гудят и трясутся от устали и недоедания. Питание-то скудное выдавали, на считаные копейки рассчитано, да крадут конвойные, сокращая пайку, так что не разгонишься и челобитную не подашь. Ссыльные против нас, каторжан, по ходу движения в сибирских сёлах оседали на поселение. Где кого определяли по три – пять, где по семь человек и со сроками разными на поднадзорную приписку кого на три, кого на пять, встречались на вечное, пока душу не отдаст. Завидовал я им, мучения этапа закончились для них, а тут продолжай оковы тащить и не знаешь, осилишь ли кандальный путь, где смерть найдёшь. Дождь, мокрота, слякоть, ветра, пыль, солнцепёк не в счёт, так и шагали несколько десятков суток. Познал тогда я, как велика Русь! Доковыляли до Иркутска. А там две тюрьмы, не ожидал зреть, надо ж выстроить две громадины, в одну из них и поместили – центральная Александровская. Неделя проходит, так пополнение шло, с этапов и сюда, народу – тучи! Ранее прибывших арестантов кого куда пересылали. Под конвоем нас человек сто пятьдесят направили – и каторжане и ссыльные. Добирались до Жигалово, а там баржой по Лене. Пока до Бодайбинской резиденции добирались, померло полтора десятка, немощь и хворь разная косили людей. Сколь дум передумал, гору свернуть подобно. А дальше познал горный труд старательский, тут что глаголать, сам, Афанасий, спытал, нахлебался. – Еремей свернул самокрутку из сухих листьев, закурил. – Мне с напарником Григорием Карягиным по пятнадцать лет навязали, а потому и решились на побег. А тебя, Афанасий, что заставило бежать, увязался за нами?

– На двенадцать лет принудили, меньше твоего на три года, а загибаться под тачкой невмоготу стало. Прискорбно по Карягину, не повезло. А за что он срок схлопотал?

– Сжёг помещичью усадьбу, рассказывал, зарево в соседних деревнях наблюдали, самого сатрапа поджарил, но жив остался подлец, калекой стал. Спалил, знать, было за что петуха красного пустить. А тебя, Афанасий, по каким бедам на скамью усадили, с какой стороны лямку невольника набросили?

Афанасий вздохнул, глубоко затянулся, а выпустив табачный дым, молвил:

– Нас в семье пятеро детей народилось. Четверо братьев и сестрёнка. Я первым на свет появился, старший, получается. Отец по кожевенному ремеслу науку знал, мать в поле руки вкладывала. Повзрослели и мы в помощь пошли посильную на барской земле и на своей деляне. Нужда не покидала, завсегда помнила про нас, впрочем, и всё крестьянство, но и не совсем худо, терпимо. Годы подошли, о женитьбе думал, а на примете уж была дивчина, не красавица, но и не кривая, главное, нутром душевная. Изба наша небольшая, так куда ж её приведу, в тесноту? А дети пойдут, братья женихаться начнут, не иначе муравейник. Сколь ртов! К барину пожаловал, подмогите на ноги стать, иначе хоть беги в другую сторонку за лучшей долей. Барин у нас с толковым понятием слыл, худого слова о нём не скажешь. Выделил десятину земли и посодействовал избу срубить, помог лошадью лесины из лесу вывезти, в зиму и поставил. Желающих крестьян набралось к положенному мною примеру, так барин и им не отказал, знал, чем привлечь людей накрепко к его хозяйству. А барин ухмыляется, доволен – ага, прикипели, с корнями в землю-матушку вцепились. Батраки на все времена! Всё бы ладно, жить чуть лучше стало, и находили, чему радоваться. А тут по самому тому послаблению беда косой прошлась, отколь и не ждали. Потомок помещика из соседней деревни с гнилой душой оказался, надругался над сестрой, супротив воли её. Сестра лыко драла в лесу на лапти и корзины, а злодей этот бродил по какой-то надобности, рядом оказался, так взыграла