Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Ранним утром Никита пробежался по лесу, набрал грибов, наткнулся на кусты жимолости. Крупная и рясная, но недоспелая, ей бы ещё с недельку, была б в самый раз. Вчера в сумерках эти кусты не заметил, а сейчас набирал горсть за горстью и отправлял в рот. Сочная ягода со сладкой горечью, ел торопясь. Сожалел, нет корзины, а то набрал бы впрок, кто знает, встретится ли впереди такое же обилие. А так набил полный живот и не оставил места на грибы.

Через несколько вёрст Никита пересёк речушку Исток, а это, уже знал, где-то в пятидесяти шести вёрстах на удалении от Киренска. Если верить Верхотурову, то, покрыв столько же, он окажется на речке Чегуй. Размышлять – одно, попробуй одолей трудную дорогу, шагать не по тракту, а таёжными лесами, обходя заросли и мари, утёсы, теряя силы. Слава богу, июньский урман кое-чем богат, умей взять – и голод отступит.

Никита, отшагав несколько десятков вёрст, не смог достичь Чегуя, заночевал в отдалении берега Лены, углубившись на половину версты в тайгу. Ночлеги на берегу реки исключены, вполне возможно прохождение какого-либо парохода или иного судна вниз или вверх по течению – и станет замеченным. Из еды те же грибы жарил, набрёл на голубицу. Ягоды не синие, только взялись однобоко голубым налётом, но радовался, ел и нахваливал. Спугнул пару глухарей, они шумно поднялись с лиственных лап и улетели, а с ними улетела и мечта о мясной пище, было бы чем силы восполнить, ан нет, где там достать птицу, нечем. А они встречались – рябчики, куропатки, лишь вспугнёшь и проводишь взглядом. Попадались кабарга и зайцы, но стремглав исчезали с поля зрения. «Вот она, живность лесная – слабый боится сильного, каждый день в тревогах и страхе, спасаются бегством. Хм, – усмехнулся Никита, – а чем мы, люди, отличаемся от них? Куда ни кинь – бедный под пятой богатого, кто при власти и при деньгах и без совести и нутром паразит, тот и прав и попробуй переломи их. Далеко ходить не надо, по мне суди – был в почёте, а развернули в каторжанина, спасаюсь бегством. Да, спасаюсь бегством, но спасаюсь ради того, чтобы поднять правду, а как поднять, пока и не знаю. Э-эх…» – вздохнул Никита и, чтобы не терзать душу, на том оборвал тяжкие мысли, сейчас следовало размышлять о другом. Всё, что было, позади, а впереди неизвестность, так что следует думать, как поступать далее, крепко думать, ох как крепко.

Никита спешил, ему не терпелось добраться до резиденции. Пока не обдумал, как поступит, в общих чертах лишь обрисовал свои действия, но их нужно домыслить. Он далеко в неравных условиях с Шамоновым и Мыльниковым. Особо с последним – урядник и при власти.

Чегуй пришлось переплывать. От левого берега до правого девяносто саженей, не особо быстротечная речка, но полноводная и с холодной водой, это не июль или первая половина августа, когда горные речки становятся чуть теплее.

Промочил одежду, продрог и устал. Осилив несколько вёрст, тогда и подумал о ночлеге. Сушился у костра, пища однообразная – грибы, неспелые ягоды, у небольшого озера накопал крупных корней рогоза. О, с каким же удовольствием поедал, обжарив на огне! Набрал в запас, встретится ли рогоз впереди, они внесут разнообразие в пище.

Редкие селения на Лене, кое-где стойбища якутов, одно из таковых пришлось обогнуть на Чегуе. Мокрый насквозь торопился отдалиться от нежелательной с ними встречи. А как подмывало посетить и попросить мяса и рыбы, насытиться, поесть вдоволь, обрести утраченные силы!

На следующий день пути пред ним стала речка Чая. Солиднее, в полтора раза шире Чегуя. Куда деваться, пришлось переплывать и эту. Преодолевая водную преграду, у самого берега утопил топор, выскользнул, пришлось нырять, и, к своей радости, нащупал, поднял. В устье Чаи обнаружил второе якутское стойбище. Дело ясное – Чая и Чегуй полны рыбой, а долины богаты пушным зверем, потому и привлекли эти места якутов.

После ночлега Никита почувствовал жар, сопровождаемый ознобом, голова гудела, раскалывалась, в висках отдавались удары сердца. Гадать не надо, сказались недоедание, недосып, частые преодоления больших холодных речек, ночлеги, по сути, на сырой земле, и, знать, натянуло.

Превозмогая навалившуюся болезнь, Никита в таком состоянии покрыл более двадцати вёрст. В глазах возник туман, в ногах бессилие, а по телу пробегала дрожь. Шёл, как в полузабытье. Всплывали прожитые годы. Как хорошо складывалось, когда оказался на Олёкме. А оттуда отправился в составе поискового отряда на речку Бодайбо, преодолел нелёгкий путь, но то было верхом на лошадях, полно еды и имелось оружие. Золото нашли, да какое! Уважение обрёл, старшим смотрителем назначили, достойно трудился, а тут всё оборвалось, и не придумать худшее. Наверняка удивятся Аврамов и Герасимов такому повороту по приезде. Как же так, Огородников вором оказался? Похитил самородки… А сейчас без крова, беглец, при себе нож и топор, из еды: грибы и ягоды, где коренья; на пути – широкие холодные речки, их не обойдёшь, только вплавь, голодный и немощный и помочь некому. Пришла беда – отворяй ворота.

Никита брёл, цепляясь за ветки, ноги заплетались, не переставлял, а волочил одну к другой. Пред глазами поплыли деревья, взявшийся откуда-то маленький бревенчатый домик, и всё это вдруг принялось кружиться, набирало обороты в уплывающем сознании. Закрыл глаза, остановился, но круговерть усилилась, и завалился наземь…

Очнулся Никита в зимовье, чрез пелену мутного видения узрел – находится не в избе, а в лесной избушке, не спутаешь, они по всей сибирской тайге, как сёстры-близнецы: небольшие размерами, простецкие внутри – одно оконце, пара нар, дощатые полки, железная печка, а подле неё набиты несколько гвоздей для сушки одежды.

Никиту охватила оторопь, встрепенулся подняться, но застонал и впал в беспамятство. А когда вновь очнулся, увидел перед собой человека, и взял его испуг: «Конвоир!.. Пропал…» – застонал, но вид незнакомца внушал доверие, не давал отнести его к служивым. На нём нет казачьего кафтана, нет петлиц. Кто он, рыбак, охотник или путник, а может, тоже беглый каторжанин?

– Кто ты?.. – слабым тревожным голосом произнёс Никита.

– Лежи, не пужайся, на-ка испей водицы, заварена на травах, чтоб жар спал, горишь, того и гляди избушку спалишь, – говорил мужик, преподнеся к губам Никиты кружку с напитком.

Никита глотал жадно, хотя сильно недомогал, донимали ломота и слабость.

– Взахлёб пьёшь, не должен пропасть, чую, поднимешься на ноги. Надо же дошёл до чего. Откуда забрёл и почто дошёл до немощи?

Никита хотел было ответить, но