Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Дела-а… – отреагировал Савелий Елисеевич, скрутил самокрутку, закурил, молчал, уставившись в пол, погрузился в грустное раздумье. Прикурил, от волнения скомкал самокрутку, зажал в кулаке, не чувствуя тления табака.

Фёкла Капитоновна шёпотом запричитала, накладывала на себя крест, и расплакалась. Слезами взялась и Ксения. Только Семён сидел, нахмурившись, резко поднялся:

– Не иначе кто помог в этом, свести Никиту со свету, не иначе. Бывалый, крепкий в теле – и на тебе… Нет, тут как-то не вяжется, в голове не укладывается…

– Такова действительность, Семён Савельевич, уж извините, донёс до вас неприятную весть. Самому не верится, – говорил Мыльников, скрывая истинное настроение: «Эко как обожглись, в печаль ударились». Глянул на Ксению: «Ничего, перемелется, перетрётся, а там и породнимся. Всё к тому шло, по-нашему выйдет!»

Мыльников пару минут посидел, вроде проявил сочувствие, встал из-за стола:

– Ну, я пойду, дела безотлагательные имеются. – Вложил бумагу в конверт и положил в карман, направился к порогу.

Ошарашенные Подкорытовы не отреагировали на уход урядника, никто его не проводил. Скорбь, уныние и печаль вселились в избу и души всего семейства. Более всех страдала Ксения, никак не могла принять ужасное известие, не верила в гибель Никиты, не укладывалась в голове его смерть. Не стало Никиты, дорогого, любимого ею человека. «Не может быть! Не может! Он жив и вернётся, обязательно вернётся, не подвело бы здоровье. Надо же, оказывается, Никита отбывал невинную повинность вблизи уездного города Киренск. О, знала б, так отправилась к нему. Да кто знал-то?!» – сокрушалась девичья душа.

Потекли унылые, тягостные дни, они тянулись более продолжительно, и даже благоухающая зелень и яркое согревающее землю солнце не растопляло грусть, не вселяло ни капли радости. Откуда весёлости и радости теперь было взяться, вряд ли кто может вернуть, восстановить это состояние. Может вернуть радость, но только тот, кто предстанет пред Ксенией – Никита, живой и в здравии… Но предстанет ли?..

30

Утром Никиту разбудил скрип дверей. В зимовье вошли двое: вчерашний незнакомец и женщина преклонных лет, сухонькая, шустрая по натуре.

– Живой, – констатировал незнакомец, взглянув на Никиту, пытавшегося подняться.

– Лягай, не суетись, – призвала бабка, прощупывая взглядом больного.

– Кто вы?.. – испытующе вопрошал наш герой.

– Я Демьян Караваев, неуж запамятовал уже моё лицо, а это моя соседка – Лукерья Прокопьевна, она мне, можно сказать, заместо матери родной. Поселенцы мы, в устье речки Мандры восемь дворов, восемь изб стоят, малое хозяйство люди ведут. Не ссыльные, ушли от неустроенности и гнёта, пристали здесь по своей нужде, а может, и по воле божьей, живём, руки прикладываем к земле-матушке, кормит, чем родит. Дикое мясо добываем, рыбу ловим, пушнину в силки загоняем, до которой охочие скупщики купеческие. Длинным рублём не балуют, а деньги понапрасну не тратим, вблизи ни лавок торговых, ни базаров, всё оно далее. Но всё же подкапливаем, в том надобность имеется, кой-какие товары закупаем. А куда без них? Больше довольствуемся завозимой торговцами провизией и потребными товарами в обмен на пушнину, редким временем до Киренска добираемся, чего и там прикупить. От лета к лету, от зимы к зиме коптим белый свет, не слагая рук, зато не под гнётом помещика или барина.

– Я беглый, уж не выказывайте меня. От неволи, от несправедливости сбежал, а вертаться на каторгу – равно в петлю влезть и повеситься, – умолял Никита.

– Экий чудак ты, в мыслях не мелькнуло такого гадостного намеренья, не из того теста слеплены. Что каторжанин, так и без слов твоих вчера меня догадка взяла. – Караваев присел на вторые нары.

– Чего худого натворил, каковыми грехами себя окутал, не душу ль чью загубил? Отвечай, только не ври мне! – Лукерья Прокопьевна строго пригрозила пальцем, продолжая изучать Никиту, а на первый взгляд прикинула в нём измученного и добродушного человека и подумала: «Слово вымолвит, речь покажет, оно больше изобразит, здравица супротив брехни из нутра исходит, тут уж не проведёшь меня».

Никита вкратце рассказал о своих бедах, и старуха, проникшись услышанным, поняла – не наводит парень кружева, не строит измышления, как есть исповедался и нет за ним грехов, а от чужих злодеяний мается.

– Довольно изливаться, глаза говорят твои, и мысли от сердца исходят, не обманываешь, помогу выкарабкаться. – Оставшись довольной искренним ответом, бабка обратилась к Караваеву: – Плесни, Демьян, человеку водки половину шкалика для живота, как примет, натри грудь и спину сердечному, а я воды скоренько в ключе наберу и вскипячу, питьё заварю, три пихтовые лапы сломлю.

– Не сунется сюда кто? А то не ровен час… – Никита говорил о том, что его особо беспокоило.

– У нас не принято по чужим зимовьям шарить, всяк в своих угодьях избушки срубил, – успокоил Караваев. – Одно нам напоминает о Витимской слободе и уездном городе Киренске – пароходы с баржами то вниз, то вверх по течению мимо проплывают, гудком прогудят и, ход не сбавляя, пыхтят трубами.

– Демьян, почему недалече от поселения своё зимовье построил?

– Тайга кругом, два шага шагнул – и урман дикий. Зверя разного на левой стороне Лены и на правой, хватает всем, споров меж промысловиков нет, люди подобрались покладистые. Могли бы и тебя в поселение свести, так побаиваемся, ненароком чужак какой объявится, прознает про беглеца, донесёт кому следует, в немилость нам попадать не пристало, а о тебе и речи нету, колодки наденут и возвернут откуда бежал.

– Кто же меня в зимовье доставил?

– Никто не доставлял, сам пришёл. Кстати, как звать-то?

– Никита.

– Подхожу к ключу, мужик у избушки стоит, мычит, словно выпивши, за ветки цепляется, присмотрелся, не старый и не нашенский. Хотел окликнуть, а он упал и замер. Подбегаю, смотрю, то ли жив, то ли помер, дышит еле душа в теле. Как смог заволок в избушку, тяжеловат оказался, на нары устроил, его лоб в поту и горячий. А дальше знаешь – ты им оказался, про тебя излагаю.

Хозяева зимовья крепко взяли в оборот Никиту – Демьян натёр водкой, Лукерья Прокопьевна напоила отваром и принялась нещадно хлестать по спине и пояснице пихтовым веником, замоченным в кипятке, при этом что-то шептала и не переставала хлестать. Всё в одном – и больно и приятно и колко, Никита урчал и кряхтел.

– Во-во, это хворь кряхтит, нехотя из нутра твоего выходит, – приговаривала Лукерья.

Снадобье оказалось горьким, но восстановило ясность в голове. А от пихтовой горячей «порки» тепло охватило всё тело, стало легко. Сказать больше –