Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Вроде как вновь народился, топереча и встать можешь, – обрадовала Никиту бабка.

– Спасибо вам, Лукерья Прокопьевна, и тебе, Демьян, в век не забыть доброту вашу.

– Зверь зверю – и те помогают в трудную минуту. А мы люди. – Демьян тронул за руку Никиту.

– Люди разные бывают, – подметил Никита.

– Разные, да ещё ой какие разные, – вздохнул Караваев. – Да не об них речь.

Встряла Лукерья Прокопьевна:

– Чем смогли, тем и помогли, а топерича слушай, молодец, как помочь себе далее. Силу взял, пей из котелка отвар, мною приготовленный, и наказ тебе: зверобою пучок набери, растёт за избушкой, и сушиться повесь до моего прихода, а нам итить пора.

– Найду ль её?

– Найдёшь. Пойдёшь траву рвать, так прежде сверши поначалу два раза по три поклона, один на восток, второй – на запад, опосля так же и пред травою, что собрать потребно. Да рви траву на Ивана Купалу, сильна в то время зелень, рви, как заутреня возьмётся. Выходи без одёжки и босой.

– Это ж как – без рубахи и штанов?

– Совсем нагой, как мать родила. Помни, может кто-либо привидеться, леший иль иная нечистая сила, иль гады ползучие, так внимания не обращай, не бойся, не отвлекайся, делай своё, и только. Но и помни, пред тем как рвать травушку, заговор скажешь. Слов сразу не запомнишь, так запиши, на уста выучишь, проговоришь шёпотом:

Гой земля еси сырая,

Матерь нам еси родная,

Всех еси нас поражала

И угодьем наделила,

Ради нас своих детей

Зелий еси народила

И злак всякий напоила,

Пользой беса отгоняти

И в болезнях отгоняти,

Повели себя урвати

Ради пользы на живот.

Никита грифельным карандашом писал на клочке бумаги, поданным ему Демьяном, выводил буквы старательно, строчка за строчкой. Бабка же неторопливо диктовала, при этом гладила стол сухой ладонью, как бы проглаживая сказанное ею каждое слово. А как Никита заговор записал в точности и прочёл вслух, целительница одобрительно кивнула и повторила наказ:

– Смотри, зверобой с другой травой не спутай, он от ста болезней, все хвори снимает. На задворках зимовья растёт, приметный, так сразу заметишь. Рви один, без глазу стороннего, хотя кто тут в глушь явится, разве что сова пролетит, так ей нет до тебя дела. Заговор чтоб от души шёл, а не от простецкой надобности, иначе напраслина выйдет. – Глянула на исписанный листок и спросила: – Где грамоте научился?

– В селе одноклассную церковноприходскую школу посещал, окромя алфавита арифметику освоил и азы Закона Божьего преподали, повзрослел, на приисках работал и кое-чему научился, так что писать, прочесть, а то и подсчитать много чего могу, в этом нет для меня трудности.

– Стало быть, молитву Господню знаешь?

– Отче наш, иже еси…

Бабка вздохнула и перебила:

– Грамота – это хорошо, но заглавное, чтоб в голове разум светлый имелся, бывает, и грамотный, а в западню такую попадёт, завлечёт лукавый, что и выбраться мочи нет. – Вскинула очи наверх угла избушки (по привычке полагая, там образа), перекрестилась и вновь Никите: – Встанешь окончательно на ноги, недуг уйдёт, так пролистай дни ушедшие, осмысли жизнь и наперёд заповедь в голову вложи: бережёного человека Бог бережёт, а дурного чёрт приберёт. Сторонись худого человека, всяк идол в них сидит и гадость точит. Завсегда перво-наперво крепко подумай, прежде чем бить об заклад с кем-либо.

– Убедился в этом, пришлось. Где ж такого сразу разберёшь, на лбу не написано, с открытым сердцем к иному, а у него змея за душой спрятана, шипит и укусить норовит. Мне б выкарабкаться, одолеть недуг, а там разберусь, почто в такой водоворот попал. Заговор и трава-то помогут?

– Чу, так вслух не говори, не выражай сомнения. Испокон веков ещё старцы и их потомки исцелялись, оттого и дошло до дней нашенских. А про то, как распознать человека недоброго, так своя душа тебе подскажет, почаще прислушивайся к сердечку и Отче наш не забывай читать поутру и прежде чем ко сну отходить.

– Спасибо Лукерья Прокопьевна, душа у вас добрая, – слегка простонав, промолвил Никита.

– Оклемаешься, тогда и спасибо скажешь, а пока довольно напрягаться, не изнуряй речами себя, усни, отдых боле сил придаст.

– А когда этот день – Ивана Купала?

– Завсегда был двадцать четвёртым от начала июня, сёдня двадцать перший день, вот и считай, да не просчитайся. Отвар мой пей по шкалику утром, в обед и вечером. Вернусь через три дня с Демьяном, проведаем.

– Чем же вы живёте, одна?

– Кому в чём благо окажу, поднесут чего, тому и радуюсь, да землица кормит, пока силы в руках не иссякли, Демьян помогает, дай бог ему здоровьица. Много ль мне надо, старая я ужо, дед часто во сне приходит, видно, скучает. – Бабка вздохнула и перекрестилась, обратившись в небеса. – Как приду, заварю зверобой с травой наговоренной, пошепчу над тобой, и про хворобу завсегда забудешь.

– Это тебе съестное на три дня, отлёживайся, вернёмся, так донесу харчи и в дорогу проводим. – Демьян положил на стол котомку.

Караваев и Лукерья Прокопьевна пришли, как и обещали, в день Ивана Купалы. Было предобеденное время. До их прихода Никита прилёг и уснул. Вошли в зимовье, Никита крепко спал и не услышал скрип двери зимовья, однако метался, лёжа на нарах, выл, вероятно, его что-то встревожило, тут встрепенулся и проснулся, открыл глаза, увидел уже знакомых ему людей.

– Ты чего, парень, привиделось чего? – поинтересовался Караваев.

– Привиделось. – Рукой смахнул пот со лба.

– Чего видел-то? – спросила Лукерья Прокопьевна.

– Странный сон…

– И всё же?

Никита сел на нары, присели и вошедшие.

– Будто предстал я перед Богом. Тот одет в белом одеянии, вокруг головы светится нимб, глядит строго. И всё это высоко над облаками, сквозь их просветы видна земля, много рек и озёр, а вокруг зелёная тайга, ну, точь-в-точь нашенская. Но вниз я не смотрю – дух захватывает, а созерцаю Бога, удивлённо и пристально. Стоял молча, ошеломлённый неожиданностью встречи. А Господь ласково говорит: «Знаю, почто маешься, раб божий, ведомы мне твои хлопоты. Знаю, коришь меня, ввергнутый в несчастье, не вызволяю тебя из беды и врагов твоих не караю. Так?» Отвечаю ему с волнением и тихо, даже себя не слышал, вроде как шептал, потом громче: «Господи, да как же жить при такой несправедливости? – говорю. – Оклеветали изверги, в опалу попал, аж выхода нет, ноет душа, на части разрывается, а бессилен, как изменить? Прости меня за слова, в твою сторону сказанные, не со зла, а от безысходности рассуждал». Бог обратил ладонь