Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Домой же ехал, к семье, в Витиме на пароход опоздал, и самую малость-то, всего на четверть часа. На пристань прибёг, он уж вдалеке пыхтит и дымом дышит. Махнул с досады рукой и на постоялый двор подался, с ночёвкой определяться и ждать другой пароход. Скукота взяла меня, и захотелось время скоротать, чуток спиртного выпить. Село немалое, дворов, наверное, сотни полторы, не считал, но веришь, аж три, а то и шесть винных складов и несколько десятков кабаков! Гуляй-разгуляй – было бы на что. И кабаки не пустеют, тянутся люди туда выпить и местные и проезжие, кто радость отметить, кто горе залить, а кто и по глупости деньги спускает. Во как! Потом уж узнал, процветают на селе пьянство, разврат и разбой. В одном питейном заведении по незнанию и решил шкалик выпить, поесть вдоволь, на людей посмотреть. Деньги-то имеются, расчёт полный выдали, карманы жжёт, так за пазухой спрятал, мало ли. Подсели ко мне двое, знать их не знаю, но вежливые, спасу нет. Познакомились, а один и говорит мне: вижу, с приисков прибыл, сам спину гнул там, познал, почём труд тамошний, заработал деньги, съехал сюда, обустроился, теперь живу и в масле купаюсь. Спросил: а как сейчас на промыслах народ получает? Я простачок после выпитого шкалика – и давай бахвалиться: золото прёт, пудами намывают, начальство не обижает, деньги хорошие платят. Переглянулись они, заказали водку и закуску разную, пей и ешь, Захар, угощаем. Сами выпивают, едят и мне наливать не забывают. Здорово, думаю, сытым из кабака выйду, ни гроша не заплатив. Предложили: оставайся, поможем на ноги встать, если холостяк, так бабу найдём. Надо же какие люди добрые, чужой им я, а заботу проявляют, чудно как-то. Нет, говорю, семья ждёт. Чувствую, выпивши, и думаю, довольно, пора голову до подушки нести. Поблагодарил за выпивку и снедь, а они – постой, говорят, проводим тебя, а то впотьмах завалишься где и до постоялого двора не дойдёшь. Вот же какие добросердечные, подумал тогда, будь они трижды прокляты. Идём, значит, улицы тёмные, редкий прохожий мелькнёт, в основном собаки то там, то сям брешут. Вышли на безлюдье, к забору прижали и с угрозой: деньги доставай, а не то кишки попортим. Один из них вынул нож и лезвием сверкает, с меня весь хмель разом сняло. А ну, вскипел я, убери нож, а не то одним кулаком зашибу! А он и вправду замахнулся, так изловчился я и перехватил его руку, да заломил что было мочи, так нож он свой и выронил. Но тут дружок евоный нож показал и тоже к замаху готов на меня, а покойником кто ж хочет стать, так вмомент нож с земли поднял и опередил его – пырнул по рукоятку. Первый-то подскочил и ногой пнул меня в пах, да сильно, скорчился и завалился я, ещё пару раз пнул лежачего. Короче, дошло до полицейского надзора, и на меня эта тварь всё перевернула, якобы я напал на них с ножом, чтобы завладеть деньгами, и свидетеля представил. А сам-то меня всего наизнанку вывернул и заработок забрал, пока от боли я корчился. Власти не шибко-то вникали, приписали мне разбойное нападение с убийством и наложили срок… Такое вот, Никита, горе свалилось на меня, ни жена, ни дети не в ведении. А и лучше, пускай думают, что на приисках остался, не то с ума сойдут. Обидно, что без помощи моя Пелагея оказалась, так прямо душу мне режет… – Кречетов до боли в пальцах сжал кулаки.

– Угораздило тебя. Нельзя, Захар, таким доверчивым быть и послаблению предаваться.

– Нельзя… – тяжело вздохнул Кречетов. – Да вот русская душа нараспашку подвела! – в сердцах ударил себя в грудь.

– Второй осуждённый, тот чего?

– Звать Сидором, фамилии не знаю, с прииска Базанова, с золотом взяли. Украсть сумел, а сохранить ума не хватило – дурень. Напившись, бродил по селу и предлагал золото поменять на деньги, так скрутили в тот же час. Ну, не дурень?

На второй день пути от села Витим число каторжан сократилось на двоих – умерли в стонах, так и не дождавшись помощи. А где эта помощь, когда путь дальний и на его протяжении, мало где встретишь какое село. А если и было бы, приставать к берегу не стали бы, а причалили – вряд ли найдутся знахари, способные вылечить немощных. Да и капитану не до остановок, спешил провести судно до шуги. И без этого теряли время – с наступлением сумерек приставали к берегу, дожидаясь рассвета. Сам знаешь, осенью световой день короткий.

Ссыльные вынесли тела на палубу и по указке конвоиров сбросили в воду. Никита отказался принимать в этом участие, не по-христиански так, земле бы предать. За отказ услышал в свой адрес обидную, колкую ругань от служивых, руководивших столь отвратительной похоронной процессией, вспылил, но пришлось стерпеть – не то место, чтобы воспротивиться, постоять за себя. Наслышан ранее, бывали случаи, стражники стреляли в непокорных, списывая на попытку к бегству. А Никита жаждал жить, жить во что бы то ни стало, одолеть обрушившиеся невзгоды и вернуться домой.

Наконец пароход достиг Киренска. Ссыльные направились по трапу на берег, помогали больным преодолеть сходни, шли вяло, подгоняемые бранью конвоиров. Больных определили в лагерный лазарет, остальных кого в барак, кого в карцер, в кой и попал Никита. Серое, видавшее виды строение, с бревенчатыми стенами и низким перекрытием, тесное. В отсеке, куда поместили Никиту, сидели на нарах трое заключённых средних лет, худые и обросшие, с лицами, обречёнными на муки, в глазах безразличие, безучастие к чему бы то ни было, даже не удостоили испытующими взглядами нового узника. Так, скользнули очами по новичку и погрузились в угрюмость.

Никита осмотрелся, определился с лежаком, прилёг, подложил ушанку под голову и уставился в потолок, говорить с сокамерниками не хотелось. За время изнурительного подневольного пути и гнетущих дум устал, и тело просило покоя. Физическая утомлённость взяла своё, веки сами закрылись, и уснул. Сон был сумбурный, снилась всякая всячина, таинственные видения менялись на зловещие картинки, какие-то демоны пытались догнать, спасался бегством, а ноги делались, словно чугунные, запинался, падал, вставал, просыпался, вздыхая, и снова засыпал.

23

Киренское уездное управление. Главенствовал здесь городничий, вершил всеми делами в городе. Это был отчасти пересылочный пункт ссыльнокаторжных, что перегоняли и перевозили из иркутских тюрем до золотых промыслов и на лесоповалы или направляемых обратно по каким-либо причинам, если таковые имелись, и содержалось здесь