Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Окружающая тайга уже не радовала, как несколько дней назад и в предыдущие годы.

«Как же могло так произойти и с такой внезапностью, что опомниться не дали – под половой доской в сенцах нашли золото? Как понимать?.. А чего понимать, не мной положено, значит, кто со злым умыслом. Но кто? Врагов вроде не нажил, а может, они есть, но скрытные завистники? Кто ж они?.. С какой быстротой вскрыли половицу ту, под которой и хоронился свёрток с самородками, будто знали заранее, где спрятан. Знали где. Ну, конечно, знали! А кто мог знать?.. Те, кто и подложил, боле некому, или исполнили по чьей-то указке. Скорее урядник, тот суетился, как ужаленный и злорадствовал. Но опять-таки зачем ему это надобно? А если нужно Мыльникову, так от кого ему стало известно? От того, кто и подложил, чего тут гадать. А кто, кто этот бес?.. Почему Шамонов в своих показаниях оклеветал меня в способности хищения золота, солгал, вроде как усматривал меня в этом? Каков оговор, клеветник, лжец! Не ожидал… А может, кому-то так понадобилось, нужда острая подталкивала и запугал Шамонова, а тот и излагал напраслину? Его-то ничем не обидел, слово плохое не бросал. Тогда урядника желчь точит, но какая? Он с Шамоновым в приятельских отношениях, а потому мог попросить бывшего сослуживца. Неужели Мыльникову пристало поступить так со мною?.. Постой, постой, а почему бы и нет. Как-то Аврамов обронил, Мыльников восхищался Ксенией, но самое то, Ксения промеж прочим обмолвилась, урядник на неё глаз положил, были минуты, проходу не давал, пыл свой выказал в жёны её взять. Но так знаю сам, холостых парней и мужиков много поглядывало желавших дружбу завести, но Ксения о них и не говорила, мало ли кто чего хочет, отвергала она их. А про урядника, так строго настрого наказывала держать при себе, никому ни слова во имя счастья нашего. Так вот кто помехой стал между нами – Мыльников. Мыльников! Избавиться от меня, а Ксению приголубить. Нашёл же подлец способ, и какой! Чёрт с рогами! Да чтоб тебя!.. – кричал внутренний голос Никиты, и кровь ударяла по вискам. – Каюсь, не придал я внимания тогда сказанному Ксюшей. Теперь-то уверен, Мыльников угрожал ей, а посему и боялась, и просила виду не давать. Вот дурень, как не мог домыслить… Иначе бы я отгородил замыслы урядника, поженились бы с Ксенией до осени, на том и закончилось бы его ухаживание. Ох и гад!.. – Душа бунтовала от обрушившейся беды и изнывала о Ксении: – Ксюша, милая моя, не виноват, не крал, а виноватым оказался, знала б ты, как мне тяжко от неправедного осуждения пред людьми, до боли в груди точит. А больше страдаю от разлуки с тобой. Сколь продлится, когда увидимся, один Господь знает, а может, и он не ведает. Одна радость – поверила мне, не приняла гадкие оговоры и суд неправедный, надежду вселила в меня, дождёшься, сколько ни пришлось бы мне мыкаться. Знаю, Мыльников гоголем ходит, домогаться до тебя вздумает, и чую неотступно, и знаю, не любим он тобой, избегать вынуждена будешь, уж стерпи и береги себя, держись подальше от этого ирода. А я вернусь, Ксюша, выстою и вернусь! И заживём с тобой, заживём наперекор врагам нашим, заживём! А с врагами разберусь, уж непременно разберусь, куда денутся. Ух, ужо! Дай бог только не споткнуться где, руки ноги сохранить, и разберусь. Руками придушу иродов, грех на душу возьму, а придушу…»

Хотелось тяжёлые думы отбросить. «Господи, где ты, неужель сверху не видишь, какую чудовищную подлость устроили супротив меня ироды? Своей кривдой заслонили правду. Что же не караешь злобных грешников, почему не отвёл подлог? Выходит, кривда сильнее правды, коль явное развернули в другую сторону? Где ж у них честь и совесть? Да что там, не было у них и нет ни чести, ни совести, показали свою скрытую дьявольскую сущность…»

Никита не был в ведении, где обретёт новое пристанище в новом, отвратном, качестве. Известно лишь, доставят в Киренск, если будет какая оказия, то на повозке под охраной отправят до Иркутска, а там ждут его застенки Александровской пересылочной тюрьмы. Куда далее определят, так и вовсе потёмки. Скорее в оковах по этапу на Нерчинские рудники. И сердце сжималось от бессилия помочь себе, от отдаления с обжитых мест и любимой Ксении.

Дым парохода лениво покидал трубу. Если же появлялся ветерок, дым рвало на куски, и он стелился над поверхностью реки, медленно полз, словно крадучись, затем исчезал. Зябко от непогоды и речной прохлады, каторжане кутались в свою изношенную одежду, молчали, погрузившись в свои невесёлые размышления. В трюме не донимал осенний хиус, но там стоял стойкий смрад от испражнений, и в основном тяжелобольных. В конце пути заключённых заставят убрать дерьмо, однако ночлег всё одно вынуждены были проводить здесь с закрытыми люками, под неусыпным присмотром конвоиров.

Течение реки и сама скорость парохода позволили до ночи дойти до Витимской слободы – центр Витимской волости Иркутской губернии, наряду с местными жителями здесь были и ссыльные. Заночевали, а на заре перед отплытием привели двоих заключённых и сдали под дальнейшее сопровождение.

Одного из них Никита узнал сразу – Захар Кречетов, рабочий с его шахты. Он две недели назад, получив расчёт, выехал с прииска, должен был добираться на родину. Как же он оказался преступником? По характеру не буйный, рассудительный, а тут… Не с золотом ли связан? Вряд ли, не того склада Захар.

Кречетов тоже узнал Огородникова, сидевшего с удручённым лицом среди каторжан, и опешил: «Быть не может!..»

– Никита Данилович, вы?

– Выходит, я…

– А вы как? Что приключилось? Может ли такое быть?.. – сыпал вопросы Кречетов.

– Оказывается, может.

– Что ж за беда, почему в арестантах?

– Долго рассказывать, Захар. Сам не знаю толком в подробностях, одни догадки строю.

– И всё-таки, Никита Данилович, не могу поверить, вы – и осуждённый. Сказал бы кто, в морду плюнул.

– Ты, Захар, прекрати меня по имени-отчеству называть, на шахте ходил в малом чине, смотрителем службу нёс, а тут каторжанин.

– Как прикажешь, воля твоя.

Огородников вкратце рассказал Кречетову о произошедших событиях последних нескольких дней. Собеседник мотал головой, сочувствовал и клял урядника с Шамоновым самыми перцовыми словами, которые только знал. Закончив исповедь, Никита глянул на бывшего шахтёра:

– Теперь знаешь мою историю. А ты, Захар, чего вытворил, почто до тюрьмы дошёл?

– Ох, – вздохнул Кречетов, – вспоминать тошно, а языком скулить и вовсе, – помотал головой. – Всё как не со мной было…

Минуту молчал, как собирался