Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Мыльников всё это говорил, чтобы навлечь ещё более страху на Шамонова, свить из него верёвку послушного исполнителя, податливого, готового исполнить всё ради личного спокойствия и чтобы язык за зубами держал исправно, надёжно. Тем самым урядник оградит себя от всяческих подозрений со стороны кого-либо, а особенно со стороны Ксении. «Да, попал ты, Корней, в мои сети вместе с потрохами, теперь и с избранником Ксении проще управиться», – ухмыльнулся Мыльников, а вслух продолжал:

– Довольно об унылом думанье, но всё же случилось бы Корней быть замеченным, к примеру, Огородниковым, судьба отвернулась бы от тебя, ой как отвернулась бы, и не сидел бы ты сейчас со мной за одним столом, выпивая и кушая.

– Советуешь вернуть золото, от греха?

– Вернёшь, так изведёшься и всё одно другие самородки скрадёшь, если оставят при должности, но это маловероятно. Всё одно не поверят, в недоверие и опалу попадёшь, погонят метлой с приисков, это в лучшем случае, в худшем – каторга. А мне арест наложить на тебя какой резон, коль золото тихо брать можешь, так сгодимся друг дружке. Так что нет надобности самородки возвращать.

– Это как понимать, в чём сгодимся?

– Золото привёз, это хорошо.

– Укажи, посоветуй, чего с ним в таком разе делать? – Шамонов кивнул в сторону свёртка с ценным металлом.

– Оставь себе, глаза закрою я на ворованное, и не за просто так, а за услугу.

Лицо Мыльникова сменилось с довольного вида на настороженное, пристально сверлил глазами собеседника и строго спросил:

– Подозрений при хищении не навлёк на себя?

– Нет, всё чисто брал, ни единому глазу неведомо.

– Кстати, где хранил, на прииске?

– Смастерил укромное гнездо, сам чёрт не отыщет.

– В этом ты мастер, могу не сомневаться. Но имей в виду, с половиной самородков распрощаешься, а то и поболее.

– Семён, возьми всё, возможности имеются, так умыкну я ещё, поделюсь, золота на шахте – прорва, не всю же жизнь в Сибири нам годы проматывать.

– Ни к чему оно мне пока, позднее об этом потолкуем. А сейчас не мне отложишь, а для Огородникова.

– Как для Огородникова?.. – опешил Корней. – Первое – он к нему и не притронется, второе – начальство немедля известит, он у них в доверии, и закончилась моя беззаботная часть жизни, а ему уважение и почёт добавятся.

– Да не в руки ему или в карман, а скрытно подложишь, якобы этого его, ему принадлежит, похитил с шахты.

– Не понимаю, как подложить, куда подложить, зачем и какой прок тебе в том?.. – всё более терялся Корней от очередного изложения.

– Желание имеется, чтоб пропал дух его с промыслов, определить Огородникова в тюрьму надолго, и не затягивая, край как до празднования Рождества. Если при обыске обнаружить у него золото, так арест наложу, никак не открутится, и пойдёт по этапам в оковах на лесоповалы или руду кайлить, а там выживет – не выживет, это куда уж кривая выведет. А тебя от лица нашей конторы будем рекомендовать в старшие смотрители, а тут почёт и уважение обретёшь.

– Неуж так навредил, что меры крайние приложить вздумал? – удивлялся Корней.

– Пока нет, но дорогу перешёл, не по пути мне с ним, никак не по пути, помеха он мне шибко неимоверная.

– Ну и приговор наложил, а в моём понимании Никита мужик простой, бесхитростный, – продолжал недоумевать Корней.

– Раскрыть причину не могу, я же не пытаю тебя, каким образом на шахте золото тянул и далее красть собираешься. Не забывай, металл-то краденный тобою. Каторгой и долгими мучительными мытарствами пахнет, а посему лишних вопросов не задавай. Не тебе решать, в чём и как поступать мне. С горы видней, что в низах делается.

Шамонов замолчал, деваться некуда и прикинул: «Это Степана своеволие, и перечить себе хуже, лишь бы отстал, не тревожил, а коль в сговор войду с ним, так мне спокойней».

– Подметнуть-то где ему?

– Не на прииске, в его избе, что в резиденции. Стоит пустая, его дожидается, дверь под навесным замком. Иной раз в дневное время дед Подкорытов заходит во двор, посматривает наружно.

– Ключи под замок нужны.

– Запоры простенькие, ключ подобран, дам тебе его. Проникнешь сегодня же ночью. Вскроешь, какую ловчее, половицу и под неё сунешь, на место в прежний вид приладишь. Мне расскажешь, где и которая доска, да не спутай, а не то придётся все полы поднимать. С утречка и выедешь на прииск, до окончания добычного сезона месяц остался. Вернётся Огородников, так я знаю, когда его навестить во всеоружии.

Оборот разговора настораживал Шамонова, но и располагал к действию, от которого выиграет не только Мыльников, не исключено, что его назначат старшим смотрителем, появится лучшая возможность красть самородки, в чём проявилась и личная заинтересованность Мыльникова. «Да и сам Степан теперь окажется на крючке, беспокойство охватит, как бы тайна не раскрылась, в кою меня вовлёк. Хотя какой там крючок, сам на крюке повисну – за золото сдать меня ему пустяк, а в случае промашки с Огородниковым так меня притянет к делу, сам сухим гусем из воды вылезет. Ответ во всём мне держать. Поворот такой устроит, мама моя родная. – Корней вздохнул. – Нет, тут уж делай по-его и сиди смирно, не вздумай ему даже намёк дать про мысли свои, а не то развернёт оглобли в обратную сторону».

В поздние часы при абсолютной тишине и ночной темени окутавшие Бодайбинскую резиденцию Шамонов проник в избу Огородникова. В нетопленом помещении холодно. Глаза привыкли к темноте, осмотрелся, всё в избе просто: от порога в левом углу – рукомойник, у окна – стол, под ним – три табуретки, скамья у печи, за ней застеленный топчан, у стены шкаф, в правом углу от входа полки с мелкой хозяйственной утварью.

Вернулся в сени, осмотрелся, решил золото спрятать здесь. Сенцы не имели окон, свечу зажёг, не боясь. Приглянулась крайняя половица в глубине помещения, её и приподнял выдергой, отошла легко и без скрипа, держалась на двух коротких гвоздях. Достал из-за пазухи свёрток с самородками и положил на земляное дно, прижал половицу к прежнему месту. Прислушался, округа дышала тишиной. Одним резким ударом молотка вогнал гвоздь под шляпку, так же поступил и со вторым. Подлог сделан, на ять выполнен, комар носу не подточит.

«Чем же так насолил Огородников Мыльникову, ан до чего дошло – причину скрывает и меня в тяжкий грех впутал, как бы боком не выкатилось…» – в глубине души подумал Шамонов, осматривая только что закреплённую половицу.

Об одном сожалел Шамонов – обидно расставаться с золотом, эти самородки он больше