Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Мыльников дал знать Знайденко и Перетолчину проследовать в сени, вынужденно за ними направился и Никита.

Урядник, войдя в сенцы, приглядывался к полу у задней стены холодного помещения и вслух изрёк свои наблюдения:

– О, застывшие капли воска на полу и спичка несгоревшая валяется. Никак ты, Огородников, со свечой тут искал чего? – А мысленно упрекнул Шамонова: «Растяпа, торопился, не убрал за собой».

– Ничего тут не искал, свечу не зажигал, а откуда от свечи воск и спичка, не знаю… – Никита с удивлением разглядел ранее им не замеченные восковые капли. «Откуда они взялись?.. Неужели с прошлого приезда, но опять-таки свечой в сенцах вроде как не пользовался…»

– А может, по приезду вечерком и зажигал огонь, чтоб спрятать в тайник золото?

– Шутить неловко изволите. Говорю же, нет в доме золота, не крал никогда. Ищите, коль за этим пожаловали, зря время потратите. Хоть всю избу по брёвнышкам и доскам переберите.

– И поищем. – Мыльников кивнул одному из конвоиров. – Знайденко, а ну, ковырни крайнюю половицу, с неё начнём.

Знайденко вставил в щель меж досками гвоздодёр, налёг, и половица отошла, отложил в сторону и посмотрел внутрь.

– Гляньте, Степан Тарасович, тут свёрток лежит, – доложил служивый и отошёл в сторону, давая возможность подойти уряднику.

Мыльников согнулся, извлёк свёрток, имевший некий вес. Пошарил рукой под соседними половицами и поднялся.

– Что в свёртке, Огородников?

Никита смотрел на свёрток, нахмурившись, не понимал, что за свёрток и как он оказался под полом?

– Молчишь. Давайте-ка войдём в горницу и вместе полюбопытствуем. – Урядник внутренне торжествовал.

Вошли в избу. Ракитников обернулся к вошедшим сыщикам и, глядя на свёрток в руках своего помощника, произнёс:

– Неужели обнаружили?

– Обнаружили, Святослав Герасимович. – Мыльников положил свёрток на стол.

– Так, может, Огородников развяжет, покажет нам, что в нём? – предложил исправник.

Никита подошёл к свёртку, поражаясь найденной Мыльниковым и его подчинёнными находкой, что в нём, кем положен? Сам же при завершении постройки дома закрывал полы, кроме голой земли, ничего не было.

– Смелее, смелее, голубчик, – призывал Ракитников Огородникова.

Никита неуверенными руками развязал узелок, раскрыл края выделанной кожи и тут к неожиданности увидел самородки. «Не может быть! Да что ж такое?! Откуда эти самородки, откуда взялся свёрток?!»

«Молодец, Шамонов, исполнил всё как надо. Подложил надлежаще!» – радовался Мыльников, поглядывая на самородки, что сам намедни откладывал для данного факта.

– Понятия не имею, откуда взялось золото… Быть того не может! И не моё вовсе… – отпрянул Никита и с негодованием отказывался от столь неожиданной находки.

– Огородников, изба тебе принадлежит? – задал вопрос Ракитников.

– Мне, кому ж ещё.

– Кто проживал в отсутствии твоём, поселял кого?

– Никто не проживал, стояла запертой.

– Дом твой, никого в него не допускал, а золото чьё-то? Такого не бывает, – ухмыльнулся Мыльников.

– А ты, Огородников, божился, не хорошо, получается. Пока до тайника добирались, я тут беседовал с твоими родственниками будущими, выяснил, помолвлен с дочкой Подкорытова, так, выходит, на самородки собрался свадьбу богатую сыграть, хоромы с резными дверьми и окнами построить и невесту золотом одарить, – смаковал исправник успех обличения старшего смотрителя. – Нехорошо. Может, ещё где припрятал, так раскрывай, за признание добавлять срок не станем и так сполна в хищении замешан.

– Нет в избе золота и быть не может! А это и знать не знаю, отколь взялось, ума не приложу! – горячо уверял Никита.

– Собирайся, под стражу пойдёшь, пока в карцер, а там судом определим тюремное заключение, усматриваю, не иначе на долгие годы.

– Не мои самородки и не знаю, как они оказались в сенцах, ей-богу, не знаю, – снова божился Никита, но ни исправник, ни урядник на заверения не обращали внимания.

– Наслышан, и много раз, вор разве признает вину свою? Факт есть факт, – негромко, но с твёрдостью в голосе произнёс Ракитников.

Подкорытовы продолжали сидеть в безмолвии, подавленные и ошарашенные.

А Никита от свалившейся напасти взывал:

– Ксения, не верь, умоляю тебя, не верь, и вы, Савелий Елисеевич и Фёкла Герасимова, не верьте и передайте Семёну Савельевичу, не моё золото! Не крал!.. Чей-то злой подлог! А чей, и в толк не могу взять…

Ксения, как опомнилась, с жаром провещала:

– Не терзай душу, я и не верю, всё образуется, не мучь себя, Никитушка…

Увидев в глазах Никиты искренность и отчаяние, Фёкла сидела, подавленная. «Погостили, называется, принёс окаянных… – Повернулась к иконостасу с образами Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, прошептала: – Господи, спаси и сохрани раба твоего божьего Никиту от напастей…»

– Ты, Никита, не переживай, коль пред Богом не виновен, не грешен, так Господь тебя не оставит в беде, и мы за тебя молиться будем. А пока суть да разбирательство, за домом приглядим, не сумневайся, – говорил дед Савелий в растроганных чувствах. – Только бы всё правильно следствие вывело, на чистую воду, а не в мутном омуте дело крутилось. А то ведь всяко в жизни бывает…

22

Пароход тянул, можно сказать, пустую баржу, если не считать нескольких тяжелобольных ссыльных каторжан и новых осуждённых за тяжкие провинности на промыслах. Это были последние рейсы навигации, суда шли на отстой в село Витим, что прижилось на левом берегу Лены супротив устья реки Витим. Капитану же одного парохода было дано указание дойти до Киренска, а если позволит погода, достичь Жигалово. Там перезимовать, а по весне, после ледохода, доставить груз до Бодайбинской резиденции, кой скопится к тому времени на складах Жигалово.

Притоки сбрасывали шугу в Витим и Лену, а со дня на день они и сами посереют, станут гуще и с первыми сильными холодами поплывёт серая кашица. Начнутся во второй половине октября морозы, и замедлит река ход, а потом застопорится и возьмётся льдом к первым числам ноября, а то и на неделю раньше намертво до весны, до ледохода.

Никита Огородников находился среди каторжан, часть были представлены его взору.

Они разные по возрасту, по комплекции и росту. Одни худые, долговязые, другие вроде справные, в теле, но болезненные, зачастую подкашливают. Несколько было и низкорослых, коренастых. Схожая у всех была лишь одёжка – серая, местами штопанная, у кого с оторванными клочьями. Лица унылые, а с чего радоваться, обречённые, у каждого своя история, свой грех и порок, а есть ли раскаяние и о чём думают, по внешнему виду на распознать, не определить, всё это в их головах сидит накрепко и давит.

Никита перевёл взгляд с осуждённых на берега реки. Берёзы и осины полностью освободились от листвы, на вершинах гольцов снежные шапки, в лощинах и северных склонах