Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

никогда не увидит. Арестуют Огородникова и металл передадут в Компанию. Мыльников в свёрток отложил самые крупные самородки и чуть больше половины от всего, что привёз Корней. Но так надо и перечить не к месту, поперёк станешь – значит пропадёшь.

Шамонов прислушался, висела прежняя тишина. Проверил, всё ли забрал: свечу, спички, выдергу, молоток. Неслышно покинул избу, прикрыл двери и навесил замок. В дом Мыльникова вернулся не сразу, не спешил, осматривался, убедившись в отсутствии кого-либо. В эти часы не спали разве что сторожа при складах, они вдалеке, и надо полагать, и те дремали в сторожках, доверясь собакам, могущим поднять лай, если почуют вора.

21

По возвращении на шахту Шамонов всё более обращал внимание на Огородникова. В голове витал вопрос: чем он так досадил Мыльникову? Любопытство раздирало, подогреваемое нежеланием бывшего сослуживца открыться наряду с безупречностью старшего смотрителя. Что могло статься меж ними, что? И всё же однажды не удержался и издалека, в надежде зацепить ниточку таинственности, спросил:

– Никита, а ты разве знаком с урядником Мыльниковым?

– Откуда взял? И отчего вопрос ставишь?

– Он вроде осведомлён о тебе.

– В чём урядник осведомлён, так мне неведомо, и знать не желаю, я весь на виду. А знакомство с ним заводить не собираюсь, нужды нет. Знаю, есть такой чиновник в горной канцелярии, пригляд через конвой за ссыльными ведёт, порядки блюсти на промыслах имя велит, чтоб соблюдались, на этом и всё. Слава богу, я не каторжанин, какое ему до меня дело, у меня своё начальство имеется, пред ними и отчитываюсь.

«Да что же такое? Знать Мыльникова не знает и нет дела до него, а в опалу попал, да какую! Странное меж ними положение получается. Если Огородников Мыльникову дорогу перешёл, так как мог, если по одной дороге не ходили? Какая корысть грызёт Мыльникова, зачем понадобилось до тюрьмы доводить и с торопливостью, мол, край до Рождества? Не оговорил ли Никита Степана больно и крепко за его спиной, а до его ушей кто донёс, вот и вскипел Степан. Так опять-таки разобраться можно в обоюдности, может, кто напраслину навёл, сплетню пустил, слышал звон, да не знает, где он. А потом, чем Никита мог смуту на Мыльникова навести, коль с ним и не знается? Ну и задача, голову сломаешь, а не разгадаешь…» – недоумевал Шамонов.

Ключи, впадающие в Накатами и Бодайбо, стали кидать шугу, похожую на жидкий серый кисель, берега речек утром брались заберегами, но днём оттаивали. Лес посветлел, обнажился из-за сброшенной листвы с деревьев, но и в таком виде выглядел привлекательным. Открытые горные работы пришли к завершению, прекратился добычной сезон. Шахты ещё продолжали работать, но и те недолго, бутары хватал тонкий ледок, его отбивали, соскребали, всё это являлось помехой. Доводку золота на промывочных лотках приходилось вести с подогревом воды, одним словом, процесс усложнился.

Намытый за последние недели драгоценный металл приготовили к вывозу в резиденцию. Пайщики Компании поговаривали со следующего сезона перевести шахтные работы на круглогодичный порядок, мотивируя оправданностью – надобно без простоев и с большей выгодой. Доводку же металла проводить непосредственно в шахте в оборудованной для этого горной выработке или в утеплённом строении на поверхности.

Вернулся Никита в резиденцию в конце сентября, до этого загодя выехали в Иркутск Аврамов и Герасимов с маркшейдерами и геологами, оставив на приисках доверенных лиц до весны. В число таковых определили и Огородникова с Шамоновым, с обязанностями присматривать за состоянием дел, проживая по очерёдности в шахтовом посёлке Успенском. А забот немало: приглядывать за сторожами, охранявшими поверхностные сооружения шахт – воротов с надстройками, подъёмных лебёдок, за целостностью складов с имуществом; вести периодическую откачку скапливающихся подземных грунтовых вод, не довести затопления выработок. Заодно и оградить руки рабочих, занятых на этом процессе, от возможности улучить момент и покопаться в породе забоев в поисках самородков.

Изба Никиту встретила нежилым духом, зябкостью, похожей на таёжное зимовье, в котором давно не появлялись охотники. Однако всё поправимо, стоит растопить печь – и тепло даст уют, согреет стены жилища и хозяина.

– Уж прости меня, Горыня, оставил тебя в такой прохладе, не обижайся, мигом исправлю, благо мы с тобой дров впрок заготовили, – успокаивал Никита домового, так назвал его, забив последний гвоздь в окончание строительства избы. Почему имя такое дал, и сам не знает, на ум пришло, и нарёк Горыней. Вот и жили вдвоём: Никита и Горыня незримый, но по себе добрый, заботливый, не шумел, не гремел по ночам посудой, вроде на печи время проводил, а жарко становилось, в шкаф перебирался, по крайней мере так думалось Никите.

Никита прежде побывал в доме Подкорытовых, все были рады его видеть, а особо Ксения, и этого она не скрывала. Угостившись ужином, Никита направился в свою избу дать ей тепло, навести порядок, поскольку пригласил Савелия Елисеевича, Фёклу Капитоновну и Ксению в гости, показать им свои хоромы, как живёт. Приглашал и Семёна Савельевича, но тот вежливо отказался, сославшись на работу в мастерской: некогда, в другой раз, в ближайший выходной, ожидавшийся через три дня.

Много раз девушка проходила мимо избы Никиты, но ни разу не была внутри. Не успевшие выцвести бревенчатые стены придавали срубу приличный вид. Пригляд вёл дед Савелий. Строение было накрыто добротной двускатной крышей и имело два окна. Одно окно смотрело на восток и встречало первые лучи солнца, второе – на южную сторону. Двор обнесён тыном, умело и плотно, калитка же дощатая, скорее всего, представляла времянку. Приметным виделся карниз над крыльцом, он вырезан искусно, и Ксению прельщало – сделан руками отца. Знал бы в то время Семён Савельевич, что заказчик – это будущий жених его дочери, наверняка бы узоры изготовил куда изящнее.

Никита с утра пораньше вновь протопил печь, вскипятил чаю, сбегал в лавку, купил сладости и выпечку. Гости не заставили себя долго ждать, пришли в добром настроении и оживлённо вели разговор меж собой, а переступив порог, примолкли и поклонились святому углу, поздоровались с хозяином и принялись оглядывать горницу. Дед Савелий подошёл к стене, постучал костяшками пальцев, услышав звук древесины, отметил:

– Хорош лес, из выдержанного материала срублено. – Подошёл к печи, приложил к ней обе ладони. – И печь высокой пробы, знать, мастером сложена. Смотри, Фёкла, как наша избёнка в былом селе, но наша старенькая, а эта свежая, как молодка незамужняя. – Глянул на Никиту и с лукавостью проговорил: – Скучно, поди, одному в ней жить?

– Скучать некогда, Савелий Елисеевич, в делах везде и всюду, а потом, почему один, вдвоём живём.

– Кто ж второй, с кем? – вскинул