Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

немалое число казачьего войска. В основном же под его влиянием находились: заготовка пушнины, леса и его переработка, земледелие, сборы налогов с жителей, купцов и торговцев, других заведений, извлекавших выгоду и, конечно же, развитие городской среды.

На следующий день Никита покинул карцер. Где-то перед обедом лязгнул засов, и распахнулись двери. Появившийся на пороге казак громким окриком известил:

– Огородников!

Никита привстал с лежака.

– Хватит бока мять, на выход!

Покорно исполнив приказ, поднялся и направился к выходу, а выйдя наружу, вздохнул полной грудью свежего воздуха и глянул на небеса. Серые облака медленно плыли, они выглядели располневшими и вроде как находились в раздумье – куда далее плыть, на каких сопках добавить снежок? Конвоир запер карцер и подтолкнул Никиту:

– Пшёл! Чего размечтался? Не вздумай дурить, у нас тут строго, побежал – стреляем без предупреждения.

– Куда поведёшь, солдат?

– Без разговоров, куда надо, туда и поведу.

– Почто так неприветливо?

– А с вами только так, иначе не вышибить из всех вас воровской и бандитский дух.

– Я не вор и не бандит, – нервно отреагировал Никита.

– Неуж ангел? – расхохотался казак. – Надо же, случайно к нам залетел.

Что тут перепираться, пустое слово. Никита продолжал шагать молча, возвратившись мысленно в Бодайбинскую резиденцию. «О чём сейчас думает Ксюша? Как же нелегко осознавать ей предстоящую долгую со мной разлуку, хватит ли у тебя, любимая, осилить, преодолеть гнетущую душу пропасть меж нами? Помогай тебе бог перенести все тяготы и дождаться своего избранника. А я так думаю, хоть мы и отдалены, а любовь не остудить, нет, не остудить! Твёрдо в том уверен! Если два человека в признании поклялись, заверили, так это навечно, и никакие напасти не сломят веру. Обидно только за бесцельные лета, что придётся прожить в неволе…»

Полицейская канцелярия встретила Никиту своей обыденностью, свойственной подобным учреждениям: канцелярской сухостью, запахом ваксы и дёгтя от начищенных сапог разного рода чинов и служивых, постоянно сновавших взад и вперёд, и прокуренными стенами.

Унтер-офицер, изучив документ, касавшийся Огородникова, окинул оценивающим взглядом заключённого и хрипло прогнусавил:

– Старший смотритель, а золото крал, и много ли?

– Не крал я, милость ваша, в подлог попал.

– Ага, само в карман сыпалось, – ухмыльнулся полицейский. – Бумагу пошлём в губернию с уведомлением оставить тебя на лесозаготовках. Молодой, крепкий, мало тут таких, всё боле хилые, поднимут край бревна, а самих качает из стороны в сторону, коленья дрожат и подгибаются. А ты, смотрю, и без топора сосну свалить мастер, – с усмешкой заметил городовой.

– Благодарствую за оставление в здешних краях, – воспрянул духом Никита от мысли: «Не придётся продолжать нелёгкий путь на повозке или розвальнях, а больше пешим ходом, преодолевая этап каторжанина, при ленских берегах останусь».

– Ишь, глаза заблестели, не радуйся, послаблений не жди, заготовка леса потяжелей рудников, и всё через руки и пуп.

– Ваше благородие, непосильный и подневольный труд – он всюду тяжкий. И здесь вынесу, куда деваться.

– С сего дня поселят в бараке, да смотри, средь ссыльных смуту не заводи и на побеги не соблазняй, а не то… одним словом, если не дурень, надеюсь, понятно изложил, тут снисхожденья не жди, сразу в расход.

– Ваше благородие, просьбу можно изложить? – спросил Никита.

– Валяй, – бросил с безразличием офицер.

– Оставили бы, как и меня, на лесоповале Захара Кречетова, мужик жилистый и в теле крепок.

– Чего так, уж не компаньон ли?

– На одном прииске работали.

– Один, значит, золото воровал, другой мастак животы вспарывать, – ухмыльнулся унтер-офицер.

– Клянусь, не воровал я золото, а Кречетов не убийца, за своё заступился.

– Это я уже слышал – не воровал, никого не убивал.

– Пред Богом присягаю. – Никита перекрестился.

– Подумаю, – сухо ответил унтер-офицер.

Зима вошла в свои права повсеместно, накрыв плотным белым одеянием тайгу, а вместе с ней Киренск, уездные сёла на Лене и все деревеньки за её пределами. Вся Сибирь теперь выглядела истинной Сибирью – заснеженная и морозная, порой с пронизывающими ветрами, позёмкой и метелями.

Река Лена здесь широка, она подо льдом и представляет собой огромное длиннющее поле, ограниченное берегами. Ровное белое поле. Правда, утром оно голубое, днём под лучами солнца ослепительное, а вечером синее. И так изо дня в день. Весной становится серым, тому причины – сажа от дыма печных труб поселений и наступившее тепло. В такой период года река напрягается, пытается как можно быстрее освободиться, сбросить с себя ледовый панцирь. Она подмывает его снизу, а его поверхность точат яркие солнечные лучи. Структура льда меняется, его упругость слабеет, появляются трещины, они расширяются, куски разной величины оползают, образовывается то там, то сям полынья. А река, почуяв слабину ледяного покрова, могуче напирает, приводит его в движение, сплошное и шумное, предоставляя миру созерцать ледоход.

Но пока зима, а до весны нескоро.

Ссыльнокаторжные в два десятка человек пилили деревья, валили, топорами обрубали ветви и сучья. Валили сосны, лиственницу, попадал и кедр. Сортировали и распиливали на длинномеры по шесть саженей, какие на три. Порубочные остатки сжигали в больших кострах, временами подходили к огню, грели озябшие руки, ноги и снова принимались за валку. Лошадям отдыха не было. Впряжённые в волокуши, они таскали брёвна к берегу Лены, там их сортировали по длинам, складировали в штабеля, вершинник отдельно, как неделовой, в основном на дрова. Пар валил из лошадиных ноздрей, морозец донимал, но и отступал от разгорячённых животных, он оседал на их шерстяном, а равно на волосяном покрове.

Шарканье пил и стуки топоров разносились по всей деляне, временами слышались окрики конвоиров, не дававшие расслабляться каторжанам. Служивые попеременно обходили работников. Менялись, когда мороз проникал под полушубки, грелись у костров, другие продолжали наблюдать за трудом людей.

В течение нескольких дней произошел ряд происшествий, имевших печальные последствия. Начало положил побег двух каторжан. На поиск были отправлены четверо казаков. Верхом на лошадях они быстро настигли нарушителей установленного порядка. Где им было скрыть следы, оставляемые ими в безмолвном урмане, на никем не тронутых снежных покрывалах? Если б мела метель, то да, замело бы – и ищи-свищи беглецов. Но и неизвестно, где они нашли бы свою погибель от голода и холода вдали от поселений.

Беглецы при виде казаков ожидали выстрелы в спину, но они не последовали. Привязав верёвками обоих к сёдлам, их заставили на привязи мерить ногами обратную дорогу. Доплелись еле живые, им дали ночь отлежаться, а на следующий день прошлись шомполами по спинам, не обошлось и другим наказанием – били кулаками сколь хотелось, на ноги надели оковы и отправили на лесосеку. Через неделю обоих не стало – простуженные,