На краю - Александр Капков

Антон напрягся. Его подозрение подтвердилось. Торкин копал под дядю Митю.

– Насколько я знаю, — сказал он, — мой дядя служит в Иностранном отделе НКВД. Почему бы вам не адресовать этот вопрос прямо ему?

Изломин готов был к тому, что Торкин, сжимающий в руке тяжёлое пресс-папье, ударит его им по голове. Но и у следователя выдержка оказалась отменная. Ведь по глазам видно, как чесались у него руки. Вместо этого он встал и отошёл к решетчатому окну. Оттуда Торкин молча рассматривал Антона, о чём-то размышляя. Наконец сказал:

– Хорошо, вернёмся к вам. До революции картина ясная: учились. Затем воевали. Напомните: где?

– На Кавказском фронте. С декабря шестнадцатого и до полного развала.

– А потом?

– В ноябре 1917 года вместе с Сибирским казачьим полком, в котором служил, ушёл на Кубань. Затем перебрался по морю в Крым. Там я вступил в Белую армию.

Следователь снова уселся за стол.

– А поведайте-ка мне о том славном времени, когда вы служили у белых. Ведь длилось это довольно долго.

– Больше двух лет. До освобождения Крыма большевиками. В моей анкете об этом написано очень подробно.

– Скольких красноармейцев вы убили?

– Как это? – не понял Антон. – В бою? Не считал.

Торкин смотрел на него с подозрением.

– Расскажите-ка мне о своей подпольной деятельности в те поры. Не чинитесь, Антон Юрьевич. Хочу послушать своими ушами.

Изломину не в первый раз приходилось рассказывать заведомую неправду о том, что он делал тогда и чего не делал. Он привык говорить об этом самым искренним тоном. Глядя прямо в глаза следователя, Антон начал:

– Я стал помогать подпольной большевистской организации в Крыму весной 1920 года. После ранения меня признали ограничено годным и направили служить в контрразведку. В то время ко мне обратился доктор Меркулов. Он работал в госпитале, где я лечился, и одновременно являлся членом подпольного большевистского комитета. Осведомленный о моём нежелании продолжать воевать против красных, доктор попросил меня оказывать ему помощь и снабжать сведениями, которые были нужны подпольщикам. Этим я занимался до самого ноября. Затем…

– Достаточно! Дальше всё как по писаному. Вы дождались прихода Красной армии, и семья воссоединилась. Прямо рождественская история! Знаете? Писались такие для маленьких деток при старом режиме. А хотите? Я скажу вам своё ви́дение тех давних событий.

– Разве вам нужно моё разрешение?

– Вы правы, оно мне не требуется, — Торкин оторвался от бумаг. - Столяров и вы, Изломин, рассудили так: победят красные, дядя на коне, если же белые, то — вы.

– Мой дядя служил в Особом отделе Южфронта, а я был в скромном чине поручика. Вы серьёзно считаете это равноценным обменом в случае перехода фортуны на другую сторону?

– Я ничего не считаю, — отрезал Торкин. – Моё дело — выяснить истину. Ваши связи в Белой армии, может быть, просто ещё не выявлены. Но мы ими займёмся.

Пообещав это, следователь сказал:

– В декабре двадцатого вы начали службу в Красной Армии. А попали туда при содействии вашего дяди. Служили в Туркестане в отдельном конном дивизионе до весны 1922 года. Демобилизовались в должности командира эскадрона. Всё верно?

– Да.

– И после демобилизации вы вернулись в Москву. Сказать вам зачем?

– Жить, — пожал плечами Антон.

– Чёрта с два! Чтобы вести свою подрывную деятельность в самом сердце нашей Родины!

В голосе Торкина прозвучали пафосные нотки.

– Вы шутите? – поразился Антон.

– Я совершенно серьёзен. И склоняюсь к мысли, что вы, Изломин, опытный и хорошо законспирированный враг.

Торкин выбросил вперёд руку с вытянутым указательным пальцем, направленным на Антона. Этот обвинительный жест вышел у него несколько комично. Видимо, он и сам почувствовал это и безо всякого перехода спросил:

– А когда в последний раз вы видели Столярова Дмитрия Сергеевича? Отвечать! Быстро!

Последние слова следователь прокричал, привстав со стула.

– В тридцать четвёртом. Я приезжал тогда в Москву во время отпуска.

– Нет, позже! В 1937 году! Разве вы забыли?

– Погодите, гражданин следователь, — удивился Антон. – Я знаю, что мой дядя уехал тогда в длительную командировку в Европу. С того времени мы с ним не виделись и не переписывались. Если он и приезжал обратно, я о том ничего не знаю. Поинтересуйтесь у его начальства.

– Я тебе сейчас поинтересуюсь, — брюзгливо бросил Торкин. – Значит, вы не видели своего дядю с 1934 года? Хорошо, будем с этим разбираться. Правда восторжествует в обязательном порядке. И вы, Изломин, даже не надейтесь на снисхождение. Его не будет.

Антон лишь пожал плечами. Он не сомневался в том, что иного мнения у следователя НКВД просто и быть не могло. Допрос продолжался. И Торкин то и дело возвращался, ища нестыковки и несовпадения в показаниях Антона. Он очень искренне огорчался при их отсутствии и пытался заменить собственными инсинуациями. Лишь когда Антон окончательно отупел от вопросов, Торкин сжалился. То ли над ним, то ли над собой.

– Знаете, что? — сказал он, сладострастно попыхивая очередной папиросой. - Давайте сделаем перерыв. Ступайте! Пока вы ничем мне не помогли. Совершенно! Это скажется на наказании. Надо бы вам задуматься о своей участи.

С таким напутствием Антон был выдворен из кабинета. Под конвоем, со вспухшей от четырёхчасового допроса головой он возвратился в свою камеру.

Когда за арестованным закрылась дверь, Торкин докурил папиросу, о чём-то размышляя, раздавил гильзу в пепельнице и взялся за телефон. Через коммутатор он дозвонился в Москву, на Лубянку и сообщил невидимому собеседнику, что знакомство с подследственным состоялось.

– И как впечатление? – поинтересовался тот.

– На первый взгляд Изломин - простак, интеллигентик вшивый. Но может оказаться и с двойным дном. Пока ещё не ясно. Поэтому попробую с ним поработать и о результатах доложу.

На вопрос из Москвы о возможности вербовки следователь ответил неопределённо. В том смысле, что последующие события покажут, стоит ли брать Изломина в разработку.

Глава третья. Метод Торкина

– Ну и как он держится? – спросил Торкин.

Следователь сидел на диване в кабинете начальника областного управления НКВД майора5[5] Решетилова и смотрел на сержанта Крупенникова, стоя́щего по стойке смирно у самых дверей. Сам хозяин кабинета наблюдал за развёртывающейся перед ним мизансценой из-за стола в удобном кожаном кресле. Он еле сдерживал улыбку, видя безуспешные потуги на