Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

и побледневшим. Под глазами темные круги, губы запеклись. Рудольф Германович набрал охапку вещей, поцеловал жену в полное теплое плечо, и, устроив темноту, ушел на цыпочках.

— Ах, эта головная боль! — думал он огорченно. — Постоянно после театра засидится у Розалии Карловны и возвращается под утро с мигренью... Сколько раз умолял не ходить ни в театр, ни к этой Розалии Карловне — слышать не хочет.

Пиргель тяжело вздыхает, моется на кухне, одевается в гостиной. По пути в контору он говорит сам себе:

— Не поискать ли часов? Все равно на службу опоздаю уже.

Он знает, что жену огорчит пропажа ее подарка. Движимый лучшими семейными побуждениями, Рудольф Германович входит в Хабаровский переулок, вспоминает место схватки, наклоняется, ищет. Переулок узкий, маленький и мрачный. С правой стороны тянется низкая каменная стена, с левой — несколько обгорелых глинобитных фанз черно и зловеще смотрят полуразвалившимися остовами. Явилась было мысль зайти внутрь — авось там слышится что-либо интересное, проливающее свет на эту страшную ночную историю. Но обгорелые окна смотрят, как черная маска наемного убийцы. Пиргель зябко ежится, беспокойно озирается по сторонам. Пыль лежит толстым зыбким слоем. Он ворошит ее ногами и вдруг вскрикивает — что-то блеснуло на солнце... В следующий момент он вскрикивает еще изумлённое. Какая странность! Вместо часов в руке Рудольфа Германовича оказывается портсигар. Ужасно странно! Носовой, серебряный, с монограммой, которая так причудливо выгравирована, что сразу не разберешь букв. Пиргель смеется и удивлен. Проходит по переулку раз, другой, десятый — часов нет. Потом, сидя за своим бюро, он работает с такой рассеянностью, как никогда. Мысль упрямо возвращается к портсигару... В самом деле, что же это значит? Как понимать эту находку? Не перст ли это всевидящего, всезнающего, тысячеокого и неумолимого возмездия? Если пропажа часов, приведшая Рудольфа Германовича в переулок, отдала в его руки портсигар похитителя г-жи Тринклер — так ведь это же фатум!.. Да, да, фатум!..

Бумаги остаются непрочитанными. Пиргель положил перед собой портсигар и долго, упорно смотрит на него, будто ищет в этой четверти фунта серебра ответа на свои недоуменные мысли. А к вечеру решение в его уме ясно оформляется: портсигар несомненно улика, он снесет его к патрону и пусть делает, что знает.

В контору Тринклер в этот день не пришел, дома его Пиргель не застал и, пообедав, пришел снова в одиннадцатом часу вечера.

— Подожду, — решил он, не застав патрона вторично.

Американец и Погожев, в сопровождении Марка, пришли из китайского города, пешком, так как извозчика им не попалось. У ворот их окликнул Пиргель, не осмелившийся ждать в квартире и считавший ниже своего достоинства сидеть в кухне.

— Что вам угодно, г. Пиргель?

— У меня очень важное дело, мистер Тринклер. Секретное дело.

— Уж не новое ли открытие по поводу несчастия?

— Вы угадали, мистер Тринклер.

— В таком случае можете говорить.

— Я был на месте происшествия в Хабаровском переулке и нашел там вот это, — сказал Рудольф Германович, протягивая портсигар.

— Что такое? — не разглядев в темноте, американцев.

— Портсигар.

— Ну, и что же?

— Как что, мистер Тринклер? Я уверен, эта вещь принадлежит одному из похитителей вашей супруги.

— Да? Вы думаете? живо отозвался Тринклер. — Это интересно. Зайдете и посмотрим его при свете.

Едва Погожев взглянул на портсигар, как память подсказала, что он его видел где-то раньше.

— Дайте-ка, — попросил он внимательно.

Форма, шелковый шнур—трут, оригинальная насечка по краю — все знакомо. Перевернув, он вскрикнул с изумлением и даже с испугом:

— Не может быть!

— Вы знаете хозяина? — быстро спросил Тринклер.

Погожев вдруг покраснел до шеи и почувствовал, что на лбу выступает пот, а бровь левая дергается нервным живчиком:

— Но это же невозможно!.. Это недоразумение!.. — бормотал он растерянно.

Буквы, которые с трудом разобрать, Пиргель, причем даже не был уверен, что разобрал верно — эти буквы были знакомы Погожеву. Он читал их несколько раз раньше и восторгался замысловатостью рисунка.

— Вам известно, владелец? Я вижу, вам он известен! — настойчиво повторял американец.

— Я... Я не понимаю... Я ничего не понимаю! — разводя руками, сказал штабс-ротмистр.

— Вы должны сказать!

— Это просто глупое совпадение.

— Вы не имеете права скрывать! Если это совпадение, то оно выяснится.

Погожев вдруг вздрогнул и сказал твердо:

— Пожалуйста, не старайтесь, припереть меня к стене. Одно слово я ничего не скажу. Мне нужно подумать.

— Ага, я понимаю.

— Ничего вы не понимаете.

— Нет, понимаю! Вы сами себя выдали. Это офицер, один из наших товарищей — и потому вы колеблетесь...

Штабс-ротмистр ничего не ответил. Он опустился на стул и несколько минут сидел неподвижно, глядя себе на руки. Если бы не глаза, не видящие окружающего, ушедшие внутрь собственной мысли, то можно было подумать, что он безучастно рассматривает ноги.

Тринклер же все это время изучал монограмму, водил по линиям резьбы спичкой и вдруг тихо вскрикнул. Погожев нервно обернулся и глаза их встретились.

— Здесь выгравировано Б и З... Слышите, господин офицер: Б и З!

И в глазах друг друга они прочли то имя, которое один не хотел говорить, а другой, видимо, доискивался.

— Я готов поклясться, что это не может быть. Он не способен на преступление, — сказал Погожев, но голос его звучал неубедительно. Было ясно, что он сам не уверен в том, что утверждает.

VI

В эту ночь штабс-ротмистру Погожеву мерещились нелепые сны. То китайцы его вешали и, с вывороченными наружу белками, плясали дикий танец, то, наоборот, вешал он китайцев, а они хрипели и клокотали, как те, что валялись в опийной курильне. Погожев вскакивал с постели в холодном поту, жадно пил воду, но чуть засыпал — снова лезли со всех сторон страшные рожи и всякая чертовщина. Его товарищ, Борис Золотницкий, представлялся вовсе не поручиком, а каким-то злобно хохочущим безобразным чудовищем. Он насылал на штабс-ротмистра Погожева толпы мрачных дьяволов, с белками вместо глаз, и всю ночь напролет длилась кошмарная борьба.

В 7 часов утра Андрей Яковлевич Погожев встал с тяжелой головой и отправился купаться. Там, где море сливалось с прозрачно-дымчатой завесой горизонта, едва приметными серебряными пятнышками виднелись паруса рыбачьих шаланд. Ветра почти не было и лишь мелкая рябь шаловливо бежала по воде, ломая и отшлифовывая солнечные лучи, как движущееся зеркало. Казалось, будто