От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

жизни царской семье приходилось соблюдать тысячу предосторожностей от самых разных злодеяний и чар и внимательно относиться к одежде, еде, напиткам, мебели – все было под пристальным наблюдением. Увеличение численности стражи, стольников и кормчих, доносчиков и сводни само по себе могло привести к тем катастрофическим событиям, которых царская семья пыталась избежать.

Во время правления царя Федора (1676–1682) боярина Матвеева, фаворита предыдущего царя, обвинили в черной магии, не найдя лучшего способа избавиться от него. А позже фаворит великой княжны Софьи, князь Голицын, человек высокообразованный, неоднократно прибегал к колдовству, чтобы укрепить расположение Софьи и свое высокое положение.

С приходом XVIII века, при Петре I, обвинения в колдовстве в высшем обществе прекратились. Этот предлог перестали использовать ради обвинительного приговора, изгнания, разорения или даже убийства. Наряду с этим в высших слоях общества мужчин осуждали и подвергали наказаниям так же часто, как и женщин.

Мы также видим, что эти казни, какими бы жестокими они порой ни были, всегда носили более или менее спорадический характер и никогда не достигали такого размаха, как в западных странах. Наконец, несмотря на утверждения Райана[589] о том, что процессы о колдовстве в России касались в основном мужчин, представляется, что эти обвинения затрагивали как мужчин, так и женщин; вероятно, мужчины были из привилегированных кругов, а женщины – из простонародья. Мужчины-колдуны, по-видимому, вращались среди аристократии, в то время как женщины-знахарки или ведьмы чаще жили среди простого люда[590].

V. БУНТАРКИ

Итак, женщины принимали участие во всех религиозных, политических и социальных процессах того времени, порой с небывалым пылом, вызывающим если не одобрение, то восхищение. Например, упомянутая выше Феодосия Морозова, а также Алена Арзамасская, активная участница восстания Степана Разина. Напомним, Степан Разин был лидером казачьего и крестьянского бунта, охватившего весь Юг России в XVII веке. Алена осталась во многом загадочной фигурой, поскольку все, что нам о ней известно, – это военный отчет о ее аресте и отчет о казни через сожжение в 1671 году (в том же году в Москве был четвертован Разин). Сведения о ней крайне противоречивы.

Если верить Афанасьеву[591], Алена была монахиней, а затем возглавила отряд (600 человек) и занималась разбоем, грабежами и колдовством: «Она собрала большое войско для воровства и грабежей и жила при атамане Федьке Сидорове, которого она учила колдовству». Стоит отметить, что словом «вор», которым сегодня называют «разбойника», тогда называли всех казаков и восставших крестьян на юге страны, и самого Стеньку Разина. Кроме того, в то время обвинить в колдовстве ничего не стоило.

Впоследствии было установлено, что Алена была влиятельной соратницей Степана Разина. Она возглавляла крестьянский отряд, который сыграл ключевую роль во взятии города Темникова. Алена родилась в Арзамасе в крестьянской семье. Она вышла замуж за крестьянина из своей деревни, затем овдовела и ушла в монастырь, что для вдовы было относительно обычным делом. Отметим, что и в этом случае речь идет о вдове, то есть женщине, вольной жить по своему усмотрению (как Морозова, но на иной лад). Она загорелась идеей крестьянского освободительного движения, надела на монашескую рясу мужское платье и собрала свой отряд. Так она оказалась в плену у правительственных войск во главе с князем Долгоруким:

«К князю Долгорукому привели одну из пленниц, монахиню, одетую в мужское платье. Она командовала войском из 7000 человек и ожесточенно сражалась до тех пор, пока ее не схватили. Когда ей сказали, что она приговорена к казни через сожжение, она осталась совершенно спокойной и не выказала никакого страха. Перед смертью она выразила надежду, что ее пример вдохновит других крестьян сражаться так же храбро, как она, ведь тогда принцу Долгорукому останется только бежать. Затем она осенила себя крестным знамением и спокойно вошла в избу, после чего была сожжена»[592].

Жаль, что об этой удивительной женщине больше ничего не известно. Мы не знаем, участвовали ли другие женщины в восстаниях, но женские имена встречаются в некоторых народных балладах. Давайте внимательнее изучим этот народный жанр, считавшийся типичным для той эпохи.

VI. НАРОДНЫЕ БАЛЛАДЫ

Как и произведения других жанров устной традиции, народные баллады были собраны и записаны в XIX веке[593]. Однако большинство специалистов относят появление народных баллад к XVI–XVII векам и видят в них важный памятник истории, а также менталитета того времени[594]. Кроме того, как и во всем фольклоре, в них чувствуется взаимное проникновение двух культур: крестьянства и привилегированных сословий. Как и в сказках, главный герой может быть и царским, и крестьянским сыном, а героиня – простой служанкой или княгиней. Хотя баллады были собраны в крестьянской среде, как и весь исторический фольклор, они многое говорят скорее о мировоззрении привилегированных сословий, нежели о менталитете крестьян.

В то время как остальной исторический фольклор можно охарактеризовать «мужским», эти баллады представляют для нас интерес, потому что они чаще всего «женские». Баллада почти всегда пессимистична: главная героиня (или герой) – жертва, которая погибает, несмотря на правое дело. Атмосфера произведения гнетущая, конфликт, как правило, развивается внутри семьи, доведен до предела и приводит к кровавой развязке (убийству). Злодей никогда не бывает наказан, иногда он раскаивается, но чаще всего торжествует. Есть определенная тяга к тайне: не всегда понятно, почему было совершено то или иное преступление. В этом отношении баллада более чем лаконична, это закодированное произведение: мы знаем последствия, но не причины удушающей атмосферы.

Баллады, так же как и причитания, использовались для того, чтобы показать, насколько несчастной могла быть участь женщины, особенно в XVI–XVII веках: монгольское иго, семейный деспотизм – на несчастную девушку обрушивались все возможные беды.

Однако сомнения вызывает реалистичность этих сюжетов. Балашов отмечал тягу к слезливым историям у сказительниц и женской аудитории этого народного жанра. Жалость к себе – характерная черта женского фольклора, ее не всегда следует воспринимать буквально, как мы уже видели в случае с причитаниями. Таким образом, когда в балладе героиня плачет, потому что она только что отравила своего брата ради свободы с возлюбленным, а он отвергает ее, этот плач не очень убедителен. В некоторых случаях речь идет о притворстве, о желании растрогать людей и, прежде всего, вызвать волнение в своей душе. Из чего мы не можем сделать вывод о женском угнетении, скорее таковы были законы жанра.

Сборник Дмитрия Михайловича Балашова[595] дает хороший обзор различных тем внутри жанра. Так называемые исторические баллады с большей уверенностью можно отнести к рассматриваемому нами периоду. С них мы и начнем. Эти баллады свидетельствуют о ранах на теле истории, это оборотная сторона патриотического эпоса, который идеализирует