Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Полковнику показали на плотнотелого, с округлыми плечами сержанта, уже начавшего полнеть, с небрежным видом державшего в руках стек. Полковник хмыкнул, коротким жестом придержал «кумов» и, развернувшись, как в строю, ловко перепрыгнул через канаву. Направился к младшему сержанту.

Метрах в десяти от Житнухина он остановился и начал сосредоточенно, молча, не произнося ни слова, изучать его, как некое любопытное животное, которое по недоразумению гуляет на воле, а не находится в зоопарке, в клетке. Житнухин не видел полковника – был сосредоточен на другом, – присматривал за бригадой, чуть не утопившей две новенькие шпалы в вязком, покрытом блескучими керосиновыми разводами месиве. Лицо у сержанта напряженно вытянулось, он был готов сдернуть с себя автомат и пустить очередь поверх голов недотеп в зековских робах. Вторую очередь – в них самих.

Несмотря на остроту сюжета, в следующий момент Житнухин неожиданно почувствовал себя неуютно, втянул голову в плечи – всадил ее по самые уши, головы почти не стало видно, лишь сверху сидела фуражка с голубым верхом, сгорбился: Житнухин не мог понять, откуда исходит опасность. Через несколько мгновений зеки-недотепы перестали его интересовать. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и неожиданно увидел полковника, на которого написал донос.

Голова у Житнухина еще более въехала в плечи, лицо покраснело, щеки начали чесаться. Младший сержант ожесточенно поскреб их, вначале одну, потом другую, задергал ногами, словно бы его пробил озноб. А полковник продолжал молча изучать его. Житнухин попытался втянуть голову поглубже в себя, забраться внутрь невидимого панциря, скрыться в нем. Свекольно-красные, яркие щеки его покрылись белыми пятнами, через полминуты все лицо, целиком, сделалось бледным, будто бы вымороженным, только подглазья темнели, как синяки, придавая облику младшего сержанта несчастный вид. А полковник, закинув руки назад, продолжал стоять в десяти метрах от сержанта и изучать его, – по-прежнему не произнося ни слова. Это больше всего тревожило Житнухина, это было непонятно ему совершенно – он не встречался ни с таким родом людей, ни с такими ситуациями.

С лицом Житнухина произошла очередная метаморфоза – на него наползла нездоровая, какая-то зековская синева; теперь даже зековские доходяги в грязных телогрейках были здоровее младшего сержанта, чувствовали себя увереннее, земля под их ногами была тверже.

Он завертелся на одном месте, разбрызгивая чистыми нафабренными сапогами грязь – и как он только умудрился в нее въехать? – не зная, что делать: то ли зеков окорачивать, то ли перед полковником тянуться во фрунт, одновременно ненавидяще пожирая его глазами, то ли мотануть куда-нибудь в сторону, в глухое место, спрятаться за штабелем шпал, то ли сделать что-то еще… Мозги были готовы вспучиться в голове Житнухина, в глазах появились страх и растерянность.

А полковник не уходил, продолжал стоять, задумчиво заложив руки за спину, – изучал Житнухина. В глазах его отразилось многое, можно было понять, о чем он сейчас думает.

Лицо у Житнухина поплыло дальше, вновь пошло пятнами. Пятна были странными, будто младший сержант прихватил какую-то опасную болезнь – зеленого цвета… Через мгновение пятна начали расширяться. Вот и щеки у младшего сержанта уже стали зелеными, и лоб, и подбородок. Похоже, скоро вся кожа у него станет зеленой, все тело, как у лягушки. Даже стек, который он сжимал в руке, сделается зеленым.

Впрочем, руки у Житнухина вряд ли станут зелеными. У сержанта были хорошие крестьянские руки, широкие, сильные, со сбитыми в детстве ногтями – вместе с матерью, на себе, он пахал деревянной сохой скудную вологодскую землю, чтобы посадить немного картошки и не сдохнуть с голоду.

Но это было в прошлом. В настоящем же младший сержант стал совсем иным и ту голодную пору уже не помнил. Возможно, не помнит он и Агриппину Ларионовну, сгорбленную, усталую, но все еще живую матушку свою – он-то ее не помнит, а тетка Агриппина сына своего помнит хорошо – помнит и никогда не выбросит ни из головы, ни из сердца.

Наконец Житнухин не выдержал, просипел дырявым, словно бы проткнутым гвоздем голосом:

– Чего-нибудь надо, товарищ полковник?

Полковник шевельнулся, вытащил из-за спины руки, глянул на них строго, словно бы хотел оценить либо сравнить с руками Житнухина и, хмыкнув себе под нос, спросил:

– Как ты говоришь, твоя фамилия?

В глотке у Житнухина что-то булькнуло, скрипнуло, глаза сделались плоскими, на этот раз он достиг кондиции – хоть в могилу клади. Испугался Житнухин по-настоящему.

– Ж… Ж… Ж… – зажужжал он беспомощно, – Ж…

– Писатель на букву «Ж», значит, – вновь хмыкнул полковник, окинул младшего сержанта сожалеющим взглядом, – понял, что за человек этот «писатель на букву «Ж», из какого теста слеплен, и пошел к группе «кумов», дожидавшейся его.

Житнухин проводил полковника белыми глазами. В такую передрягу он не попадал еще никогда.

Кормили на пятьсот первой стройке плохо. Хорошая кормежка была, говорят, на пятьсот третьей стройке, штурмующей болотные и каменные трясины на востоке. Там хозяин был добрее, шире Успенского, климат поздоровее, да и зверья водилось побольше.

На пятьсот первой зекам перепадала в основном баланда – такая же жидкая затирушка, пахнущая гнилой капустой, как в лагерях – с плавающими в ней комарами.

Иногда попадала живность покрупнее – широко расшеперившийся своими усами в обе стороны вареный таракан. При виде такой прибавки к скудному рациону среди пусто шамкающей челюстями публики обязательно возникало оживление:

– Вот что значит зек перевыполнил норму… Отщипни хоть малый кусманчик!

«Счастливчик», брезгливо морщась, стряхивал таракана на землю.

– Тьфу, нечистая сила!

С такой скудной пищи не то чтобы шпалы таскать или крепить рельсы костылями, выплевывая из себя остатки сгнившего желудка, – даже ноги таскать было тяжело, но пятьсот первая стройка держалась, работала, хоронила умерших и двигалась дальше, целя всем своим естеством к далекой Обской губе.

За Обской губой была уже другая стройка, там горбились другие люди… Говорят, там существовали надбавки буквально за все.

Дело, конечно, в начальстве. Если начальство понимает душу зека, сочувствует ему, то и зек бывает более сытым, чем в других местах, и работает лучше. Если же ненавидит зека, относится к нему брезгливо, гоняет почем зря, то и зеки мрут в таких лагерях как мухи, не выживают. Из продуктов, которые приходят с Большой земли в лагеря, начальство выбирает то, что получше – и ящики с тушенкой и сгущенным молоком, и короба с какао и сдобным печеньем. Гребут руководители бессчетно и кули с сахаром, и мешки с белой пшеничной мукой отодвигают в сторону, и бидоны с маслом…

И никто в лагере не перечит начальству,