Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Кроме, естественно, полковника Успенского и людей, приближенных к телу начальника пятьсот первой стройки. В таких условиях было проще «не жить», чем «жить».

Светлые ночи на зековской стройке были такими же нарядными, имевшими слабо переливающийся волнами, таинственный жемчужный оттенок, как и белые ночи в Ленинграде. Вид этих ночей едва ли не вышибал у Китаева слезы, он едва сдерживал их – до ломоты в висках, в затылке стискивал зубы, протестующе крутил головой, но слезы сдерживал… И себя в руках держал.

Единственное, что было плохо – иногда кадык оживал внезапно, стремительно подскакивал вверх, – действовал произвольно, не подчиняясь воле человека, и это вызывало у Китаева некое внутреннее раздражение… Это что же получается, он – слабак? От мысли о собственной слабости невольно начинало ныть сердце, Китаев сползал на один бок, перекашивался, стискивал зубами дыхание, старался, чтобы на сердце было меньше нагрузки. А еще лучше, если бы на сердце вообще не было нагрузки. Но так не получалось.

Во время светлых ночей и дышится совсем по-иному, чем в другие дни. И тоска по воле бывает много сильнее, жестче, чем, скажем, весной или зимой – ну просто хватает за горло. И давит, давит, собака, не отпускает… Из головы никак не выходит Ленинград, дом их, почти вымерший, во сне иногда возникают соседи, которых уже нет в живых, двор, где за врытым в землю столом любили собираться мужики – мастера заколачивать «козла» – эти немолодые, но веселые ребята заставляли проигравших забираться на забор либо кукарекать. Вспоминалась и чинная, тихая улица их, которую каждое утро, на рассвете, обильно поливала машина с большой бочкой, установленной вместо кузова.

Хорошо было когда-то в Питере. В том Питере, которого уже нет, и он не вернется.

В тот вечер случилась беда, перед самым концом работы. Через пятнадцать минут бригадир нарядчиков должен был ударить железякой по висящему на проволоке лемеху – на ногу Христинину упал рельс: у магаданского «кума» оборвался мутузок, веревка оказалась гнилой, – и Христинин, стискивая от боли зубы, покатился по земле.

Было очень больно, но Христинин молчал – случаи, когда искалеченного зека вместо больничного барака отправляли сразу в могильный ров, уже бывали. Припадая на одну ногу, он кое-как отковылял в сторону перевести дыхание, а после занял свое место в колонне, двинулся вместе со всеми, – бледный, с потным лбом, сжавший зубы так, что они начали крошиться, – несколько осколков он выплюнул изо рта.

До временного лагеря было не менее трех километров. Для искалеченного человека это далеко, но Христинин надеялся на удачу, на то, что у него хватит сил выдюжить, надеялся на друзей, в конце концов. Жаль только, его друзья Егорунин, Китаев, магаданский «кум» шли сейчас в середине колонны, а он – в хвосте, далеко от них. Выбирать себе место в зековском строю вольно, кто где захочет, было запрещено, заключенных, нарушивших это правило, конвоиры нещадно лупили прикладами.

Комаров в тот вечер набилось в воздухе столько, что пространство из белого сделалось темно-серым, рябым, воющим, и вой этот был хуже воя немецких самолетов, – от тех хоть в землю можно было зарыться, спрятаться, а от этих не спрячешься. Эти настырные звери лезли в рот, забивали глотку, ноздри, лицо и руки покрыли сплошным шевелящимся ковром, будто звериной шерстью – ну ровно бы хотели схватиться с вшами, которых у Христинина было немало, отстоять свое право на обладание человеком, высасывали из людей последнюю кровь, – не понимали сволочи, что если рухнет двуногий «венец природы» на землю бездыханным, им же будет хуже…

Христинин плелся в конце колонны, заваливался на одну ногу – ни один инвалид, наверное, никогда не мучился так, как сейчас мучился бывший лейтенант-сапер, никогда ему не было так плохо… Даже в поверженном горящем Берлине, когда под частым сеевом автоматного огня они искали труп Гитлера, и его ранило, Христинину не было так плохо.

Он думал, что дойдет до временного лагеря, доползет до своих нар, там перетянет ногу старой длинной тряпкой, излаженной под бинт, и если утром не станет лучше, попросится к «лепиле» – фельдшеру. А уж тот, если не поможет сам, то хотя бы с лекарствами чего-нибудь придумает.

Боль пробивала его тело, казалось, что нога сейчас надломится, уйдет в сторону, и останется он с обрубком, но нога пока держалась, не ломалась…

Рассчитывал Христинин, что все-таки дотянет до лагеря, выдюжит, переможет боль – на фронте и не то перемогали, но не повезло ему. На ходу, прямо в колонне, он попал подбитой ногой в яму и словно бы наступил на мину. А это все равно, что угодить под топор. Крик у Христинина – наполовину задавленный, раскромсанный разбитыми зубами – вырвался изо рта и тут же угас.

Его даже не услышали в голове колонны. Не услышали ни Егорунин, ни Китаев, ни Гаврилов… Да и мало ли какие крики могут мерещиться усталой, вяло ползущей колонне. Загнанных, изможденных людей часто допекают галлюцинации.

Распластался Христинин на дороге, в грязи, размешанной в кисель тысячами ног, извозился в ней – на несколько секунд потерял сознание.

Зеки – равнодушные, измученные работой, – ни на что не обращали внимание, обходили Христинина, не пытались помочь, поднять с земли. Один даже наступил на него, с испуганным сипением шарахнулся в сторону. Так сипением и ограничился.

Колонна прошла, а стонущий, скрюченный Христинин остался лежать на дороге. Около лежавшего остановился Житнухин, которого с легкой руки часто приезжающего на трассу инженер-полковника стали звать Писателем Же. Надо заметить, что литературным делом он увлекся, настрочил еще одну цыдулю, только на этот раз не Успенскому, а полковнику, сидевшему выше, но ответа еще не получил… За младшим сержантом неотрывно следовал самоохранник Сташевский (самоохранниками стали называть зеков, взявших на себя вохровские функции), с Житнухиным он теперь был связан прочной веревкой – что-то их объединяло, а вот что именно, понять было невозможно. Затем остановились двое молодых вохровцев – белобрысые вологодские ребята с носами-картофелинами. Вологодцы были как братцы-близнецы: крепенькие, будто мелкие лесные грибы, низкорослые, широкозадые, сосредоточенные, малограмотные – сюда специально присылали таких. Максимум, что они могли иметь насчет грамотешки – четыре класса. Но наиболее продвинутые из них, такие, как, допустим, Писатель Же, неуклонно двигались вверх, выбивались в начальство.

Собравшиеся выжидательно вглядывались в младшего сержанта: что делать? Тот посмотрел вслед колонне – усталые люди еле шли, похрипывали на