Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Гитлеровец этот – не жилец, – Писатель Же пошевелил Христинина самодельным стоком, – а раз не жилец, то куда ему дорога?

– На тот свет, – подсказал бывший преподаватель марксизма-ленинизма.

– Правильно, – одобрил мысль преподавателя младший сержант.

– В могильный ров его, – дружно проговорили вологодцы.

Писатель Же, удивляясь несообразительности подросших, но еще не возмужавших вохровцев, поморщился:

– До могильного рва сам он не дойдет, а тащить далеко… Разве не понятно? – в следующий миг Житнухин цыкнул на несмышленышей и этим резким звуком чуть не загнал их под железнодорожную насыпь. – На хребтах мозоли себе набьете, не боитесь этого?

Вологодцы молчали. Житнухин вгляделся в хвост уходящей колонны – нет ли там чего тревожного. Ничего тревожного не заметил и сказал Сташевскому:

– Ну что, самоохрана, будем действовать, как и положено в нештатной ситуации?

– Будем, – согласился Сташевский, – чтобы другим бегать было неповадно.

– Правильно мыслишь, корешок, – Писатель Же передернул затвор автомата.

Христинин находился в сознании, он хорошо понимал, что сейчас произойдет, разлепил испачканные кровью губы и проговорил едва слышно, но четко, так четко, что шеи у братьев-вологодцев покрылись гусиной сыпью:

– Будьте вы прокляты, сволочи!

Младший сержант в ответ захохотал неожиданно беззлобно, у него даже брови расползлись по лицу, как две гусеницы, в разные стороны, потом сползлись в одну линию, и Житнухин решительно тряхнул головой.

– Будем прокляты, – согласно проговорил он и перевел рычажок огня на одиночные выстрелы, ернически дунул в ствол, как в свисток, но в ответ ничего не услышал.

Младший сержант красовался перед земляками, хотел показаться человеком значительным, великим, а может, преследовал еще какую-то цель, потом буквально стер с лица маску веселости и поставил свой ППШ на предохранитель.

– Патронов на тебя, гитлеровец, мы тратить не будем – не заслужил. – Писатель Же ощерил зубы и поудобнее перехватил автомат. Приказал солдатам-сосункам: – Бейте его!

Ловко, с вывертом, очень спортивно опустил приклад на голову Христинина. Сташевский присоединился к нему, долбанул бывшего сапера прикладом своей тяжелой винтовки. А вот сосунки, совершенно не достойные носить фуражки с голубым верхом – символом чистоты – и малиновым околышем, застыли, будто омертвели, лица у них сделались бледными. Нерешительность сосунков очень не понравилась младшему сержанту, и он рявкнул что было силы:

– Чего стоите? Добивайте фашиста! – во рту, на зубах у него даже металл задребезжал глухо, будто о здоровые зубы стукнулась дробь. – Добивайте, пока он не добил вас.

Один из вологодцев неуклюже, слабенько тюкнул Христинина прикладом по черепу.

– Кто ж так бьет? – вспыхнул младший сержант. – Так только клопов на стенке давят, а не расправляются с врагами народа… Злостными врагами, – подчеркнул он, приподнял приклад ППШ чуть выше и ловко, с оттяжкой опустил его на голову Христинина.

Раздалось смачное чавканье лопнувших костей. Один из вологодцев не выдержал, согнулся пополам, и его вырвало, здорово вырвало, буквально вывернуло наизнанку. Скорчившийся вологодец задом отъехал от лежавшего на земле Христинина.

– Сы-ы-ы, – вновь поперли из него остатки обеда.

В этот миг Писателя Же словно бы что-то кольнуло в пах, в висках раздался тревожный звон, он вскинул голову и неожиданно для себя увидел, что колонна, еще не так далеко ушедшая, остановилась, среди заключенных началось мельтешение… Что за мельтешение, младший сержант не сразу и понял, подошел к кочке куги, ткнул ногой, проверяя ее на прочность, вытер о жесткую, почти проволочную шапку приклад автомата.

Дальше произошла штука вообще удивительная, от которой младший сержант даже присел, но не сообразил, что это такое. В голове его словно бы выключатель какой щелкнул, и вся округа – люди все, громоздкая железнодорожная насыпь, хилые деревца, растущие по обе стороны ее, неприятные мокрые взболтки облаков, уходящие за горизонт, – все это будто бы померкло, исказилось и начало видеться в другом свете.

– Не пойму, зачем зеков гонят обратно, – пробормотал недовольно Житнухин, покрутил головой – слишком уж жестко стала давить на горло верхняя пуговица гимнастерки. – И какая дурная голова это придумала?

А худые, усталые, стучащие разбитыми костями заключенные неслись неудержимо бегом – хрипели, задыхались, выплевывали на ходу из себя остатки легких. Прошло еще несколько минут, и лавина зеков накрыла писателя Же и тех, кто застрял около него – всю группу. Житнухин по-прежнему не мог понять, что происходит, что-то не срабатывало в его голове, закоротило, остановилось что-то, а вот самоохранник Сташевский быстро сообразил, откинул в сторону винтовку и завыл громко, по-бабьи:

– Братцы, простите, Христа ради! Бра-атцы! – он вскинул над собой обе руки, прикрыл ими голову, на которую была нахлобучена пилотка (нарядная энкаведешная фуражка с голубым верхом ему либо не досталась, либо не была положена, как бывшему врагу народа), взвыл снова: – Братцы-ы! Ы-ы-ы!

Кто-то подхватил его винтовку и сходу, прикладом, ловко и точно тюкнул Сташевского в низ шеи.

Самоохранник охнул надорванно, словно бы в нем лопнула какая-то важная жила, перешел с бабьего воя на школярский, жалкий, через мгновение получил новый удар и ткнулся физиономией в грязь.

– Ы-ы-ы, – напоследок выпростался из него легкий вонючий парок, и бывший преподаватель марксизма-ленинизма затих. Кажется, навсегда – у него конвульсивно задергались ноги, приподнялась и шлепнулась в грязь рука, загребла горсть жидкой холодной каши, попробовала избавиться от нее, но не смогла и застыла.

Онемевший, потерявший всякую сообразительность младший сержант не оказал никакого сопротивления, – собственно, он ничего не смог бы сделать с лавиной зеков, навалившихся на охранников, убивших Христинина. Кстати, в лавине не было видно ни одного охранничьего голубого картуза – понятно, куда подевались их владельцы.

Младшему сержанту завернули руки за спину, задрали повыше локти – Житнухин едва не ткнулся физиономией в носки собственных сапог, замычал, поливая их слюнями. Слюни потекли из его рта очень обильно.

Егорунин опустился перед распластанным Христининым. Узнать бывшего лейтенанта, лихо возводившего переправы под шквальным огнем немцев, было нельзя: лицо смято ударами прикладов, превращено в сплошную отбивную, на поверхность вылезла пугающе белая кость, где, зацепившись невидимой ниткой и, похоже, еще чем-то, повис светлый, со стальным отливом, круглый глаз.

Если лицо не было христининским – слишком уж изуродовано, то глаз был его, Володи Христинина.

Вздохнув тяжело, Егорунин встал на колени перед телом зека, прикоснулся пальцами к рукаву рваной телогрейки. Пробормотал тихо, сырым, насквозь промокшим голосом:

– Прости всех нас, лейтенант!

Заключенные, толпившиеся сзади, примолкли. Была слышна лишь нудная, вызывающая ломоту в зубах звень комаров. Егорунин приподнял голову, огляделся, увидел неподалеку стайку невысоких, подмытых болотным ядом сосенок, кивнул в сторону