Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Демидовская сталь.

– Да Демидова уже давно нету, – не выдержал Егорунин, – и прах его сопрел.

– Демидова нет, а заводы остались. И сталь осталась, – внушительным тоном, не терпящим возражений, – хорошая сталь!

Попадались рельсы с маркировкой более поздней, довоенной – 1937-й, 1938-й годы…

Вечером бригаде выдали повышенную пайку хлеба – половину от четырехсот пятидесяти граммов, поскольку бригада работала на рельсах только полдня. Баланды налили побольше и посытнее – в ней даже плавали селедочные головы, таращились из мутного бульона пустыми глазами. У некоторых голов глаз не было совсем, лишь черные дырки, вызывающие нехорошие ассоциации. Это означало, что селедка была старая, времен попа Гапона, глаза выварились…

Поев, Егорунин подтянул веревку на рваных штанах, завязал пару узлов, чтобы веревка не расслаблялась, не сползала в сторону, объявил:

– Немного сытнее, но все равно мало.

– Главное – сохранять силы, – философски молвил Христинин.

В ответ Егорунин сплюнул под ноги:

– Для кого сохранять? Для полковника Успенского, чтобы он просверлил в кителе дырку для очередного орденка?

– Тс-с-с, – окоротил товарища Христинин, – у этого человека глаза и уши везде, даже в костылях, которые сидят в шпалах.

– М-да, а костылей мы позаколачивали в шпалы немало, – подал голос магаданский «кум».

– Демидовские рельсы вообще неплохо было бы сдать в музей, – недовольно пробурчал Китаев.

Вонь в их дощанике сконцентрировалась такая, что в воздухе запросто можно было повесить пару кувалд, – и висели бы они, как миленькие, не дергались и на землю не падали. И треска никакого, который издает выползающий из деревянной стенки гвоздь, не было бы.

– «Кум», – Христинин дернул за рукав магаданца, – ну и чего там насчет колымской Дуньки? Жива хоть баба?

Брыль был занят тонким делом – гребешком вычесывал вшей на клок серой тряпки, которую использовал как платок, и давил их, недобро шевелящихся, медлительных, вызывающих приступы тошноты. Эти насекомые были похожи на живую пшенку. Вши, жившие в волосах, отличались от вшей, живущих в швах одежды.

– Вот жирные свиньи, – с усмешкой произнес магаданский «кум». – Хоть шашлык жарь.

– Откормил… Теперь собираешь законный урожай. Что имеешь, то и маешь.

Вши, которые жили на теле, сотнями прятались в рубцах, заплатах, складках, имели тусклый серый цвет, были очень неповоротливые, со слабеньким пятнышком в начале спины, настырные и в упрямости своей необычайно живучи. Некоторые умельцы топили из них сало и обновляли им, как высокосортным гуталином, ботинки. Кожа от такой смазки делалась мягкой на удивление и прочной.

Насекомые, привыкшие обитать в волосах, грызть голову «венцу природы», были меньше «нательных», отличались прыгучестью, иногда вели себя как блохи, масть имели шумную, какую-то африканскую, отмечены были черными точками, похожими на родовые знаки. Кусались они, надо заметить, сильнее, чем те вши, что облюбовали себе для жизни зековскую одежду.

Брыль скрутил серую тряпку со вшами в узел и размял его ладонями – перемолол основательно, ни одной вошки, даже самой захудалой, там не осталось.

Рукой стряхнул останки на пол и произнес с довольными нотками в голосе – рад был, что избавился от лишней живности:

– Финита ля комедия! Жаль, на развод подарить было некому.

С другой стороны, все равно через пару дней этой живности у магаданского «кума» будет столько же, если не больше.

– Славная девушка Дунька была известна не только на Колыме, ее хорошо знали в Якутии, в Певеке и в Ванинском порту, в Анадыре и Уэллене, на трассе Северного Ледовитого пути, и даже на Камчатке, в Корякском автономном округе.

– «Кум», ты сам-то бывал у нее? – спросил Христинин.

– Для несмышленых повторяю: не бывал, хотя по долгу службы надо было бы побывать… Чтобы знать, что потом говорить начальству.

Магаданский «кум» соврал – он дважды навещал Дунькин пуп и ее владычицу. В оперативных, так сказать, целях.

Дунька постоянно находилась под присмотром НКВД, под лупой, ее просвечивали со всех сторон, из всех углов и укромных щелей на нее были направлены внимательные взгляды. По одной причине – Дунька имела дело с золотом и добывала его не меньше, чем пара гигантских драг последнего выпуска. Кроме золота она еще имела дело и с собольими шкурками, а местный соболь, взятый зимой, с золотом мог тягаться очень легко. А кое в чем даже и переплюнуть его.

Зимой, в хорошо натопленном помещении, Дунька ходила в соблазнительно легком халатике, надетом на голое тело. От кожи Дуньки, от ее разогретого лица, от груди и живота, едва прикрытых невесомой тканью, исходили некие магнитные токи, одолеть которые было невозможно, – еще ни один человек с этим не справился.

Когда приходил золотодобытчик, то первым делом показывал кулек с дорогим товаром; убедившись в «кредитоспособности» клиента, охранники пропускали его к самой «владычице».

Принимала посетителей Дунька на широком, сколоченном из прочных толстых досок ложе, покрытом лисьими и волчьими шкурами. Шкур было много, ложе было мягким, убаюкивало, вгоняло в сон, но какой мог быть сон, когда рядом находилась Дунька. Горячее разогретое тело, полные груди, призывно приоткрытые губы…

Никакой золотодобытчик, даже самый железный, не мог удержаться при виде Дуньки, мигом скисал и готов был отдать все, что наработал за тяжелый промысловый сезон, за одну ночь с «владычицей» – лишь одну.

А уж когда Дунька раздевалась, вступала с владельцем дорого металла в торг и раздвигала ноги, тогда ничто уже не могло остановить золотоискателя, участь его была решена.

Дунька не разбрасывалась своим телом, берегла его, была рачительна и за собою следила. Золотоискатель садился между роскошных розовых Дунькиных ног и, не отводя глаз от вожделенного места, облизываясь, дрожащими пальцами развязывал кожаный мешочек и начинал ссыпать золото в пупочную ямку.

Ямка та была неглубокая, но и не мелкая. Как только она наполнялась тяжелым золотым песком, продавец (или кто он – покупатель?) мог приступать к делу.

Рыча, слюнявясь, со стонами и сладким подвыванием он набрасывался на Дуньку и поспешно совершал акт, о котором столько времени мечтал.

Чтобы повторить то сладостное буйство, оставшееся, к сожалению, позади, надо было снова расшнуровывать кожаный мешок и пальцами, которые тряслись еще больше, щепотку за щепоткой доставать оттуда и ссыпать в пуп, а потом стонать, мычать, кукарекать от сладости, метаться по шкурам и затихать ненадолго, когда оглушение проходило.

Как правило золотоискатель не покидал Дуньку до тех пор, пока в мешке у него оставалось хотя бы немного золота.

Те, кто все-таки приходил в себя, трезвел и бегом бежал с Дунькиного пупа, до родных своих, до дома не добирались, их скрывала в непроходимых дебрях злая колымская тайга.

Почти всегда в густом волосе волчьих и лисьих