Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

наст к тому же. Лежит олень, глазища от страху вытаращил, смерти ждёт. Обернулась росомаха на меня, озлобилась, клыки показывает, от жертвы не отходит. Ах ты! Вскинул ружьё да пальнул в неё. Присел, подождал, пока олень оклемается, покинет место, для него страшное, а потом до росомахи. Поднял, на пятьдесят фунтов весом. Шкуру снял и подался до зимовья. Мясо не стал брать, она же и падалью иной раз не брезгует. С того времени росомах не встречал, некому пакостить, силки в покое.

За чаепитием и с разговорами ко сну отошли за полночь, она обещала быть куда спокойней предыдущих ночей, проведённых Никитой за дни скитаний, как покинул каторжную лесозаготовку.

34

Покинул Никита зимовье Бурлакова ранним утром. Плотно позавтракали, и Мефодий на лодке перевёз дорогого гостя через речку.

– Прощевай, Никита, храни тебя Господь. Не забывай, на Чуе живёт Бурлаков, может, когда и свидимся, – говорил Мефодий, крепко пожимая руку своему спасителю и обняв, как родного.

Бурлаков отчалил, чтобы вернуться к зимовью, а Никита, помогая себе палкой, служившей посохом, направился лесом в сторону берегов Витима.

Поднявшись по склону долины Чуи, пошёл верхами сопок, менее густая растительность, проще ориентироваться, позволяло видеть обозримые дали.

Предполагал достичь реки через шесть часов, получилось на полтора часа дольше.

День в разгаре, но уже перевалил на вторую половину. Вышел к невысокому утёсу, пред ним открылась широкая лента реки. Никита вздохнул:

– Витим, снова я у твоего порога, принимай страдальца. – Снял с плеч котомку, присел передохнуть, перекусить с устатку.

Костёр не разводил, не терпелось соорудить малые сплотки и оказаться на правом берегу, успеть до наступления сумерек продолжить мерить путь. От извилины реки, что была видна с утёса, всего несколько десятков вёрст Воронцовка. Нужна осторожность, ненароком не напороться бы на кого с затона. Село немалое, почитай тридцать домов и пара бараков, контора и склады.

Насытившись, Никита спустился со скалы, обогнул её по пологой стороне и оказался среди прибрежного леса, стеной стоявшего вдоль берега. Некие корни деревьев изрядно подмыты водой, две лесины наклонились и смотрели в реку, ещё одно половодье, и они свалятся.

Никита окинул взглядом русло реки, тишину нарушали лишь тихие всплески воды, омывавшие гальку и песок, играли бликами в лучах солнца. Тянуло приятной, ласкающей лицо свежестью. Он коснулся ладонями реки, зачерпнул ими воду и поднёс к лицу, умылся, повторил так несколько раз. В груди Никиты защемило от обиды, что всем этим он любуется, будучи в бегах, лишённый возможности свободно пройтись по Бодайбинской резиденции, увидеться с Ксенией и её родными, много бы отдал за то, чтобы побывать на Нюе, встретиться с отцом и матерью. Он сидит на корточках, эта водная артерия – единственная нить, которая соединяет с близкими людьми, но они так недосягаемы, а покрываемый путь несладок, и не знает, чем он завершится.

Никита выбрал подходящую подмытую водой сосну, подойдя вплотную к дереву, положил у комля топор, руками прикоснулся к стволу, почувствовал шершавость коры, погладил и прошептал, обращаясь к хвойной красавице:

– Не обессудь, не гневайся, что выбрал тебя срубить, не ныне, так в следующем году погибнешь, не ради потехи или изгаляться над тобой, нужда в том пристала – сплотки сколотить для переправы, реку-то вплавь мне не одолеть, широка она и быстра. – Отпрянул от сосны и, обратив взгляд в чащу, произнёс: – И ты, леший, покровитель всей лесной живности, не гневайся, благослови на труд надобный.

Взял в руки топор и принялся за рубку. Свалив дерево, освободил от сучьев. Разделав на две равные по длине части, поочерёдно их подтащил к берегу. Скрепить не составило особого труда, это не плот вязать, всего лишь два средних по длине бревна, они должны выдержать. Шест тут не помощник, Витим глубок, нужно весло, без него никак не управиться с плавучим средством.

Нет нужды в прутьях, когда имеются гвозди. Из толстых сучьев срубленной сосны топором сделал три коротыша, они понадобятся, чтобы расположить их поперёк брёвен вначале сплоток, посередине и в конце и вбить гвозди. Изготовил весло, две вытесанные лопасти к древку пришил гвоздями, получилось надёжно. Вот уж действительно где гвозди пригодились.

Никита глянул на реку, оценил – широка, за двести с гаком саженей и скорость имеется, небыстрая, но и нетихая. Грести придётся в полную силу, иначе снесёт далеко, пока к другой стороне пристанешь. «Ничего, весло в руки – и маши, куда денусь, упрусь в берег, это не вплавь, когда всем телом в воде по шею, хватит, наплавался до сей поры».

Одно бревно, затем второе, Никита спустил на воду, здесь и скрепил их меж собой накрепко. Воткнул топор в сплотки, рядом положил котомку.

Внимательно оглядев низ и верх течения, прислушался, не слышно ли звука парохода, не видать ли какой рыбацкой лодки, заметят – всё накроется прахом. Ладно, кто из команды или пассажиров ради любопытства наблюдать примется, а если на пароходе служивые из охранных служб плывут, вполне примут за беглеца, взгляд у них на то сметлив, так пальнут без разбирательства. Глаза команды судна и простых пассажиров или рыбаков тоже ни к чему, сойдут на берег и разнесут языком о человеке на плоту, а там и далее пошло. Такое допустить нельзя, никак нельзя!

Сдвинув свой плот в воду, Никита забрёл к нему, толкнул и взобрался, уселся верхом и принялся грести что было мочи, направляя его в правильном направлении. Лесины просели в воде, но всё же хорошо держались на поверхности реки. Не лодка, но и это плавательное средство всё же подчинялось воле гребца. С усердием грёбся Никита, налегая на весло, временами поглядывая с тревогой на верх и низ течения реки, как бы кто не сплывал или шёл снизу. Желанный берег приближался, но снесло почти на полторы версты.

Правый берег пологий, как брёвна упёрлись в него, Никита слез, подтащил своё судёнышко к суше. Осмотрелся, прислушивался, а потом разобрал сплотки и весло, вытащил гвозди – пригодятся, кто знает, чего и скреплять придётся.

Пройдя примерно версты четыре берегом реки, Никита пошёл далее лесом. Солнце поначалу светило в лицо, а по мере движения к закату, смотрело в затылок, потом и вовсе спряталось за горизонтом. Исчез дневной свет, тайга готовилась погрузиться в ночь. Однако это не осенние ночи, первая половина июля они светлые, позволяют, если привыкнут глаза, продолжать движение, если соблюдать осмотрительность, как бы какая ветка не хлестнула по лицу, не нанесла травму.

Выбрав стоянку для ночлега у ключа, бьющего из земли, Никита