Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

на третий помыв пойти, а ещё хуже – на четвёртый, так тут остерегайся, может до смерти запарить или подлость совершить – поскользнётся намыленный человек и ушибётся крепко. Не нравится ему, если баню чрезмерно долго используют и люди разные окромя хозяев моются, оттого недовольство проявляет, злобится. Но Еремей не стал про то говорить – или засмеют Афанасий с Никитой, или ещё более страху на них нагонит, а впереди ночь предстоит провести в лесной избушке.

Неведомо было Белоногову и Шаповалову, а и Никите, какова три года назад в зимовье разыгралась ужасная трагедия. В избушке оказались трое матёрых преступников, сбежавших с Бодайбинских золотых промыслов – Трофим Крюков, Гаврила Прокудин и Матвей Сорока.

Отработав три добычных сезона на промыслах, по свойственной им сноровке сокрыли около десяти фунтов золота. Сроки осуждений у каждого по пятнадцать лет под строгий присмотр. Не собирались остальные двенадцать годов задарма и тяжко кайлить породу. Сумели похитить самородков – и долой с приисков.

Не повезло Сороке – при погоне одна из пуль, выпущенная из винтовки казака, попала в ногу. Кость не задела, но взялась раной. Продолжал бежать, припадая, не до боли – спешил за сотоварищами. Стерпел, и удалось всем сообща скрыться. Рана кровоточила, через несколько дней пути конечность опухла, отяжелела, хуже того – загноилась.

Крюков и Прокудин проявляли скрытое недовольство тем, что замедлили ход, приходилось поджидать, а где и помогать Сороке.

Вышли на зимовье, что на ручье Романова. Сорока обрадовался, здесь передохнёт, переведёт дух, займётся раной. Но накрыл жар, временами выступал пот, и нестерпимо ныла нога.

Прокудин и Крюков, уединившись, размышляли.

– Совсем плох Сорока, немощный, с ним не покрыть тайгу, – говорил Крюков, сверкая зло глазами.

Прокудин вторил:

– Бросить его – и айда, чего с ним нянькаться, не жилец он, а тащить на себе живого покойника не собираюсь.

– Так грохнуть его – и баста, золотишко прибрать, ему уже оно ни к чему. Как, Гаврила, одобряешь?

– Выхода нет иного. Ну, не судьба Сороке свободу нюхать, не судьба.

– Сколь золотья за пазухой Матвея, знаешь?

– На прикидку, не меньше трёх фунтов, не меньше. На двоих прибавка недурная.

– Айда не откладывая, и так время сколь из-за Сороки потеряли, где б уже были, топчемся черепашьим шагом.

– Так сразу? Он же ещё в разуме…

– Пока в разуме и пришибём, неча мешкать, – перебил Крюков.

Крюков порывисто встал и направился к землянке, за ним последовал Прокудин. Вошли в избушку. Сорока лежал на нарах, тихо стонал, терпел боль и жар, руками поглаживал ногу.

– Матвей, пошли на воздух, чего ноздрями спёртый воздух хватать, – предложил Крюков.

– Полежу малёха, отойди бы не мешало, – ответил Сорока.

– Ну, ну, пошли, неча расслабляться, под сосной и полегчает, хвоя – вещь целебная.

Сорока нехотя привстал, со стоном поднялся. Его подхватил под мышки Прокудин, помог страдальцу покинуть избушку. Повели поодаль.

– Куда, черти, меня тащите, зачем далее от зимовья? – взмолился жалобно Сорока. – Забить вздумали, дьяволы! – набрав воздуху, выкрикнул Матвей.

– Как можно про то подумать, ты в уме? – С этими словами Крюков хватил камнем по затылку Сороку. Тот обмяк, издал свой последний в жизни выдох. – Пошли, Гаврила, растрясём Матвееву котомку. – Крюков бросил камень у тела Сороки.

– А ведь почуял смерть свою, встревожился, понял, неспроста до сосны потянули.

– Не первый день чуял, догадывался, бросим или задушим. Соображал: на кой он нам в тягость при его хворобе.

– Ох и жизня наша, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, где конец свой увидишь, – вздохнул Прокудин. Шёл и глядел на затылок Крюкова и вдруг осенило: «А ты тот ещё злыдень. Не бродит ли у тебя мысля и меня вслед за Сорокой отправить и всем золотом завладеть? Погоди, Трофим, с жиру рано беситься, не первый год тебя знаю, угомоню я наперёд, а не ты меня, собака…»

Крюков с оживлением развязал котомку Сороки, извлёк мешочек с золотом, снял с него шнурок, содержимое высыпал на столе землянки, предварительно рукавом смахнув крошки. Самородки тусклым жёлтым блеском показали свою ценность.

– Не терял времечко Матвей, сколь наковырял золотого запасу, – тревожа пальцами самородки, произнёс Крюков.

– Как делить возьмёмся? – Прокудин взял один самородок, рассмотрел его и вернул на стол.

– На глаз прикинем, мне чуток докинем, моя заслуга – я Сороку положил.

«Вот в том и есть твоё нутро гнилое, Трофим, во всём выгоду зришь, знать, и меня наметил со свету сжить, как из тайги выберемся. Пока у меня золото, оно покою тебе не даст, жаба давит. Знать, приберегаешь для удобного случая. Как бы не так, чума ты ядовитая…»

– Кто бы спорил. Раскладывай на две равные кучки, потом от моей доли один самородок и отложим в твою сторону, а я пока огонь разведу, чай поставлю. – Прокудин отошёл к печке, косо бросил взгляд на Крюкова, склонившегося над столом и с пристрастием принявшийся за делёжку золота. Руки у него потряхивало, глаза горели огнём, а душа трепетала от добавки драгоценного металла.

«Когда представится удобный момент, как не этот». – Прокудин выбрал крупное полено, но отложил в сторону, а взял в руки топор, выпрямился, бесшумно за спиной Крюкова подошёл к нему и размахом со всей силы опустил обух на его голову. Крюков закатил глаза и полуоборотом свалился на пол землянки бесчувственным. Прокудин приложил и второй удар для верности и произнёс:

– Так-то будет вернее.

Убийца сгрёб самородки и сложил в свой мешочек, обвязал, потряс в руке, почувствовал его возросший вес. Забрал и золото Крюкова. Всё уложил в свою торбу, взвалил на плечо, поднял топор, он ему понадобится в дальней дороге. Прежде чем выйти из избушки, глянул на тело Крюкова и изрёк:

– Не скучай на том свете, Трофим, все когда-нибудь там окажемся, а мне не время, шагать надобно.

Промысловик Карамышев, охотившийся в урочище ручья Романова и соседних распадках, обнаружил два трупа через несколько дней, когда появился подлатать крышу зимовья, поправить навес. А тут такое! Пришёл в ужас и бросился назад до Воронцовки. Сообщил начальству затона. Направили троих рабочих и двоих казаков опознать, если смогут, и прибрать покойников.

Карамышев в расстройстве убрал железную печку, снял трубу, вытащил остеклённую раму с избушки, всё это перетащил в другой распадок, где и устроил новое зимовье. А это забросил – и сюда не ногой. Страшит и не к душе, коль произошло убийство.

36

Ночь в заброшенном зимовье прошла точь-в-точь, как провели предыдущую и поделились Белоногов и Шаповалов. Никита удивлялся звукам странных шагов и стонов, не находил им объяснения.

– Точно нечистая сила,