Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Нет, я не хочу спать, я хочу к Сашеньке, – запротестовал было Алексей, но, почувствовав комариный укус укола, быстро утихомирился.

Проснулся Алексей в незнакомой, но какой-то по-простому уютной комнатке, на мягкой постели среди снежной белизны постельного белья.

«Наверное, это сон», – подумал он и снова зажмурил глаза.

Лежал так долго, боясь, размежив веки, увидеть обшарпанную комнату Сашка, к которой уже успел привыкнуть. Только когда яркий солнечный луч ударил в оба глаза, сразу вскочил с постели и огляделся.

Сердце в груди учащенно забилось. Это была чья-то детская. Комната его несбыточной детской мечты.

В детдомовской казарме о своей комнатушке мечтали, наверное, многие, но для Алексея эта мечта имела какой-то особый смысл. Она олицетворяла в его мальчишеском сознании и семейное счастье, и возможность, уединившись от всего на свете, думать свои думы. Он мог бы в этой комнате оставлять свой дневник, фотографию незнакомки, в которую был влюблен по уши, и много чего другого. Но знал, что это несбыточная фантазия, знал и ждал чуда. Не раз видел это чудо во сне, и вот свершилось. Произошло наконец-то чудо! Он – в комнате своей мечты! Правда, обстановку детской Алексей представлял немного по-другому. В комнате, которую открыл для себя проснувшись, были и книжные полки с разноцветными корешками книг, и разбросанные в беспорядке по стене вырезки из красочных журналов, изображающие сильных и ловких. Тут было столько миловидных, но таких разных женских лиц, что Алексей не смог остановить свой выбор ни на одном портрете. Столько красивых незнакомок сразу видел впервые. Над столом, приютившимся у окна, висели спортивные регалии различного достоинства от дипломов до больших серебряных и золотых медалей. В середине висела фотография прыгающего с самолета парашютиста. Алексей не сразу узнал в вихрастом, напряженно застывшем на снимке парнишке Витьку Меньшикова.

– Так это Витькина комната?! – то ли спросил, то ли подтвердил догадку Алексей. – Как же я здесь оказался?

Начал вспоминать события прошедшего дня. Вспоминал с трудом, но и того хватило, чтобы на душе снова стало муторно.

Поискал глазами свою одежонку, но ничего похожего не нашел. Правда, на спинке стула, который стоял рядом с кроватью, висели чистые, со стрелочками армейские брюки от парадки и светлая клетчатая рубашка. На полу стояли ношеные, но еще хорошие на вид сандалии.

Алексей примерил новую одежду. Оказалась почти впору. Пока мерил сандалии, дверь открылась и на пороге показалось премилое создание лет тринадцати. В глазах девчонки сквозило сквозь страх любопытство. Алексей улыбнулся.

– Я Витина сестра, Лена, – сразу же затараторила она, – сейчас будем завтракать. Витя обещал к обеду с работы отпроситься, сказал, чтобы я вас никуда не отпускала. Вон там ванная, можете побриться, в порядок себя привести, – добавила девочка, отворяя шире дверь и показывая в глубину квартиры.

В ванной кроме электробритвы было приготовлено чистое нижнее белье и огромное махровое полотенце.

– Это все для вас, – успела сунуть в ванную нос девчонка и тут же исчезла.

Алексей закрыл на задвижку дверь и только тогда, оставшись один на один со своими мыслями, почувствовал подкатывающий к горлу горячий комок от благодарности к людям, приютившим его в трудную, быть может, самую трудную минуту его жизни. На глазах выступили слезы, в горле запершило, и он закашлялся.

За время, проведенное в обществе постоянных и временных собутыльников, Алексей отвык от человеческой теплоты, участия, заботы. Иногда ему казалось, что очерствел душой до того, что даже Сашеньке, когда к ней придет, не удастся растопить весь лед его души, до того разуверился в человеческой доброте и верности.

И вот на тебе, растаял сразу же, как только столкнулся с Витькой, его сестренкой, с их вниманием и заботой. Лед таял, оставляя на ресницах капли горячей солоноватой влаги.

Из ванны Алексей вышел новым человеком. Ему казалось, что вместе с черной пеной в канализации исчезает все то мерзкое, гадкое, рабское, что уже успело в нем прижиться.

Перед обедом пришел Витька. Они заперлись в его комнатушке, чтобы туда не совала нос любопытная сестренка. Убрав со стола разбросанные как попало бумаги, Виктор поставил бутылку водки. Сходил и принес из кухни две рюмашки, мелко порезанное сало и ветчину, полбулки хлеба. Налил в рюмки водку, залпом опорожнил свою и, дождавшись, пока выпьет Алексей, сказал:

– Ну, теперь рассказывай!

До самого вечера изливал Алексей свою душу. Чем больше рассказывал, тем легче на душе становилось. Он видел понимающие глаза друга, слышал его подбадривающие слова, чувствовал искреннее участие в своей судьбе. И говорил, говорил, говорил! Иногда для того, чтобы взбодрить себя, наливал в рюмку водку и пил не закусывая. Пил и не пьянел, а наоборот, трезвел, только мысль становилась острее да рассказ откровенней.

Когда Алексей закончил, в комнате наступило гробовое молчание, которое было прервано лишь тогда, когда в прихожей щелкнул замок и в квартиру кто-то зашел.

– Это предки мои с работы пришли, – радостно сказал Виктор, – пошли, познакомлю.

Когда они вошли в зал, Витькины родители, устроившись на диване, приготовились смотреть телевизор.

– Вот это и есть Леха, – радостно сообщил он, – человек, который заставил меня ходить. Если бы не он, лежать бы мне в инвалидной коляске до скончания века, – с чувством добавил он и, шмыгая носом, отошел к окну.

Алексей впервые видел Витьку таким раскисшим, и от этого у него самого чуть не выступили слезы. Он сдержал их, закусив до крови губу. С трудом улыбнулся Витькиному отцу, кивнул матери.

Отец, Илья Петрович, был крепким мужиком. Витька всей своей статью был, конечно, в отца. Мать, Елизавета Викторовна, не в пример мужской половине была невысокого роста, худенькой женщиной, которую и дочь-то, наверное, скоро догонит ростом. Женщина улыбалась, а в глазах ее почему-то стояла неприкрытая скорбь. «Чтобы так смотреть, надо в жизни много горя испытать», – подумал Алексей и еще раз улыбнулся матери Виктора.

– Ну садись, солдат, потолкуем маленько, – сказал отец.

Алексей сел с ним рядом. Мать встала, выключила телевизор и ушла на кухню.

– Чем сейчас занимаешься?

– Да вот пока ничем. Работу ищу.

– А что так? – удивленно спросил Илья Петрович.

– Да с паспортом тянут. Уже сколько времени прошло, а я без документа. Раз даже участковый пригрозил, что оштрафует, если не пропишусь. А пока, – сказал он на прощанье, – ты бомж, а значит, никудышный для общества человек. – Алексей говорил, и с каждым словом улетучивалась скованность, словно не у чужих людей он был, а дома. Вспомнил о Сашеньке, захотелось вскочить и прибежать, приползти к ней. Все ей рассказать. Пусть принимает таким, какой есть, больше