Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская

разбирался в оттенках багрянца и кармина, так что парень отчаянно сделать вид, что этого внимания и хотел. Приложил обе ладони к сердцу и шутовски поклонился Лумери. Зрители кричали «браво!» Но и актеры аплодировали, собравшись вокруг художника, и закрывая его отчасти от посторонних глаз.

Немного странным показалось Лумери, что мама Маскиана не появилась, разделить успех сына. Была она не представлении или нет, они не видели, но после — не подошла к юному художнику и, глядя на лица зрителей, каждый с сомнением думал, сможет ли узнать вчерашнюю посетительницу? Что-то в ней было… странное.

Художника это не волновало. До отъезда, позволив всем налюбоваться собранной повозкой и продолжая принимать еду в дорогу, Корелимон отпустил всех артистов на реку. Радио обещал присмотреть за младшими, Номус — за четвероногими.

Глава 39

* * *

Маскиан показывал Лумери красивые заводи с кувшинками и цаплями, где рисовал свои акварели. Гуляя по берегу, юная артистка и художник негромко переговаривались, стараясь не думать о близком прощании.

— Прости, что я изобразил тебя без спросу. Хотел сделать сюрприз… ты не обиделась?

— Я? — вскинула брови Лумери. — За то, что ты красиво и похоже изобразил меня артисткой? А есть такие, кто обиделся бы? И разве я тогда бы… — Бесстрашная Лумери слегка запнулась и почесала кончик носа, словно согнала комара, на самом деле, прогоняя смущение: — Разве я бы тебя поцеловала от обиды?

— Мало ли, что у девчонок на уме? — хмыкнул Маскиан. — Я чуть не поджарился целиком, начиная от ушей, когда… а все смотрели! Ну я…

— Ты держался прекрасно, никто и не заметил, что ты не ожидал, — заверила Лумери. — Я не хотела тебя смутить, прости, но ты выдержал. Браво! А ты подумал, это моя месть? Что я нарочно? — девочка рассмеялась. Так снисходительно смеются только женщины над всеми мужскими хитростями.

— Спасибо, если нет, — выдохнул с облегчением Маскиан. — А ты не врёшь?

— Ох, как трудно с тобой, — укоризненно покачала головой Лумери. — Я уж привыкла общаться только с артистами. Новичкам тоже трудно, вот Нибелумбе… но она — застенчивая лошадка, её можно понять. Знаешь, чем разговоры артистов… а также шпионов, дипломатов и… эх, забыла, кого ещё, отличаются от разговоров нормальных людей? Они могут говорить любые слова, любым тоном, но свои всё равно правильно понимают, что это значит на самом деле. Вот забыла, кого ещё из таких называл Корелимон… Ага! Придворных! Светских господ. Про них же говорил и Радио. Мы не нарочно так, но почему-то у нас в артиме все понимают, когда кто-то шутит, даже если говорит серьезно, или кто чего по-настоящему боится, даже когда смеётся.

— Я понял, почему ваш директор сказал, что с вами лучше говорить правду или молчать. Потому что все сразу поймут враньё? — прищурился Маскиан.

— Ага. Но Корелимон не директор, он… предводитель. Директор должен платить всем, делить деньги. А наш казначей — я.

— Ты⁈ — вытаращился Маскиан, так, что Лумери польщено просияла, сумев так поразить мальчишеское воображение.

— Подумай, как это удобно, как говорит Радио, я не напьюсь, не гуляю по ночам, не проиграю наши деньги в карты, меня труднее всех ограбить, потому что меня все охраняют… На самом деле, почти все мальчишки… м-м, среди артистов, более легкомысленные, чем девчонки, сколько бы им ни было лет.

— Но у вас есть старшие артистки, Вилора…

— Она с нами недавно, хотя так не скажешь, я будто всегда ее знала. Таисса любит независимость, зачем ей возиться со счетами. Правильно сказать, что мы с Корелимоном вместе — директор артимы, но не каждый по отдельности. Как парный номер, понимаешь?

— Ясно, — Маскиан хмурился, решаясь на сложный вопрос, чувствовал, что чем дольше медлит, тем больше снова краснеет, и сердился на себя. — Я почему подумал, что ты нарочно устроила шутку с поцелуем. Потому что мне трудно, когда все смотрят. Тем более, если оценивают или смеются… Люди это сразу видят. И дразнят, если есть повод. На ярмарке я как-то забывался, там рядом все торгуют своими «шедеврами», но на сцене… я бы не смог. Как ты справляешься с волнением, когда все таращатся на тебя, и это незнакомые люди, далеко не друзья… Или ты не волнуешься?

— Немножко волнуюсь, — спокойно призналась Лумери. — Но только вначале. Когда я понимаю, что люди не против увидеть и услышать то, что я показываю, мне становится легко. Думаю, Таисса почти не волнуется, а остальные — сильно. Нам волнение помогает собраться. Сделать всё лучше, чем делал в покое, на репетиции. Потому что публика ждёт. Думаешь не о себе, а о своей роли, вот и не боишься. Иногда даже боль не чувствуешь, усталость накатывает только потом, за сценой. И удивляешься, откуда силы брались? Повторить это сразу никак нельзя. Другим в искусстве, наверное, сложнее… Хотя, музыкант может думать о музыке, о струнах или нотах и прятаться за ними. А за художника говорят его картины. Пусть зрители смущаются и теряются, когда посмотрят на тебя и удивятся: откуда в нём столько ярких цветов и красоты и как он это смог изобразить такими же обычными руками, как у нас?

— Ты, правда, так думаешь? — прошептал Маскиан.

— А как ещё? Это чудо. Вот наш Тру-тру играет на трубе, даже на двух сразу, ты видел. Но если я или ты подуем в трубу, она только захрюкает, не запоёт. Нужно уметь разговаривать и петь через неё. Так больше никто не может. Я сколько раз пробовала. Хотя труба — вот она, дуй и всё.

— Я понял. Нас всех «нормальные люди» считают странными, но это не всегда плохо, да? А вот ты не стесняешься, ну, тебе не обидно, что странствующих артистов считают… не знаю, как сказать, но эта работа у «настоящих тружеников» считается непочтенной. Так, вроде забавы. Тех, кто всерьез занимается искусством, не особо уважают. Может, в глаза и хвалят, но так, внутри… немного презирают, по-моему.

— Да, многие так считают, — пожала плечами Лумери, и в этом уже сквозил ясный ответ. Плевать девчонке на их мнение! Подумав, она ответила: — Раньше, когда я жила в городе, я пела с шарманщиком. Не с настоящим артистом, а с глупым пьяницей, который брал напрокат шарманку. Я сама за нее