Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

Хартум никогда не может стать постоянной резиденцией европейцев; он может быть станцией, откуда купцы, барыши которых в скором времени далеко не будут соответствовать трудностям и неудобствам путешествия, и естествоиспытатели будут предпринимать дальнейшие путешествия внутрь страны. Члены религиозной миссии купили себе большой дом с прекрасным садом, перестроили дом, привели в порядок сад и смотрят теперь на это владение как на станцию. Отсюда они предпринимают свои экскурсии вдоль Белого Нила и сюда же возвращаются в случае надобности.

Каждый путешественник, желающий проникнуть далеко в глубь Африки, хорошо сделает, последовав этому примеру. Хартум — последнее биение пульса цивилизации и последний город, в котором можно, хотя за высокую цену, купить крайне необходимое. Начиная отсюда, прекращается торговля европейскими изделиями; существует меновой торг; ни один базар не предоставляет вам своих наполненных товарами лавок. Только дурра в зернах, слоновая кость и невольники, камедь и другие растительные вещества составляют предмет торговли; теперь-то начинается путешествие, исполненное нужды и лишений. На юг от Хартума европеец уже не может путешествовать как цивилизованный человек: полудикарем должен переходить он через степи и леса.

Жизнь чужеземцев в Хартуме

Видеть отвратно, клянусь, мне бывает порой человека!

Яростный зверь — даже тот благородней по виду,

Пусть бы не хвастал, что может собой управлять он.

Мигом всплывает, лишь только исчезнет преграда,

Все то дурное, что загнано в угол Законом.

У самой границы османских владений в Центральной Африке представители различных национальностей снова сосредоточиваются в одном месте, подобно тому как мы это видели в главных городах этого обширного государства, распространившего свои владения в трех частях света. Хартум, этот самый южный из значительных городов в странах, подвластных турецкому скипетру, носит еще вполне турецкий отпечаток. Последователи трех религий уживаются здесь между собой так же мирно, как в настоящее время, — не то было прежде, — и в остальной Турции. Да, именно в далеком Судане все более и более уничтожаются преграды, разделяющие их повсюду. Христианин и турок не смотрят здесь друг на друга с тем презрением, как в Египте или Сирии. Они оба чувствуют, что живут на чужбине; а на чужбине, более чем где-либо, один человек нуждается в другом. Тут обоих разделяет только язык; что касается нравов, то они предписываются господствующей партией. Оба они до того снисходительны, что готовы очистить рядом с собой почти равное место даже глубоко презираемому ими египтянину. Исключенными из их союза остаются одни туземцы.

Европейцы, турки и египтяне — вот те чужеземцы, о жизни и занятиях которых я намерен поговорить. Другие же чужеземцы в Судане, как, например, абиссинцы, арабы, нубийцы и различные негритянские племена, мало или даже вовсе не отличаются от суданцев, нравы и обычаи которых они вполне приняли, лишь только освоились со страной.

Начну с наших соотечественников. Я придаю здесь слову «соотечественник» не то узкое значение, которое привыкли соединять с ним у нас в Германии. Уже в Египте начинают расширяться пределы этого понятия об отечестве. Уже в Египте немец радуется, встречая другого немца, и не спрашивает своего земляка, уроженец ли он севера или юга, рейнских или остзейских провинций. Лишь только очутишься в Хартуме, как не нуждаешься уже более ни в рекомендательных письмах, ни в коротких знакомствах, чтобы попасть в круг тамошних европейцев. Трех слов: «Господа, я европеец», произнесенных на языке, понятном кому-нибудь из присутствующих, совершенно достаточно для новоприбывшего, чтобы получить право входа в каждый европейский дом. Итальянский и французский языки самые употребительные между европейцами в Хартуме; кто может сказать хотя бы несколько слов на одном из этих языков, тот признается всеми за соотечественника. Только уже после более или менее продолжительной беседы спрашивают: «Какой же вы нации?»

Европейцы в Хартуме невольно образуют как бы одну большую семью. Почти каждый вечер они собираются где-нибудь, чтобы побеседовать, покурить, выпить. Ежемесячно поступает в их распоряжение стопка французских газет. Один за другим, все прилежно и внимательно перечитывают ее, желая знать о событиях, совершающихся в отечестве. Это дает потом материал для разговоров на многие вечера. Тут иногда возникают партии, в особенности между французами. Одни защищают монархию, другие республику. И вот в Хартуме вспыхивают горячие споры, разрешаются современные великие вопросы. Каждый кружок считает себя чуть ли не целой нацией. Спорящим кружит головы вино и воспламеняет дух. Те, которые только что не сходились в одних лишь политических взглядах, становятся враждебными и в других отношениях. Представитель республики должен выслушивать, как роялист обрушивает теперь всю брань, направленную им когда-то против сущности республики, на его собственную голову. Спор угрожает сделаться серьезным. Но тут встает с дивана д-р Пеннэ, берет бутылку с воодушевляющим питьем, наливает его немного в широкую чашу, смешивая со свежей водой, подходит к сильно разгорячившимся и говорит успокаивающим голосом: «Mais, messieurs, laissez donc la politique; allons, buvez»[119]. Все следуют приглашению, успокаиваются, мирятся, смеются, шутят и в заключение расходятся по домам с отяжелевшими головами.

Доктор Пеннэ — это ангел мира для живущих в Хартуме европейцев; после духовенства миссии и австрийского консула это единственный франк, к которому следует относиться с полным уважением. Он француз, в котором соединены все преимущества его нации. Д-р Пеннэ патриархально гостеприимен, любезен в обхождении, приветлив с каждым. Он не обидел ни разу ни одного из своих земляков; но я не думаю, чтобы в Хартуме нашелся хотя один европеец, которому Пеннэ не простил бы даже какого-нибудь оскорбления. У Пеннэ нет врагов в Судане.

Этот-то человек и собирает в своем гостеприимном доме, прозванном нами в шутку «Hotel du Cartoum», всех остальных, к сожалению, не похожих на него европейцев. Дом его находится в центре города и обладает всеми приятностями хартумского жилища. Вот под навесом, на открытом воздухе, сидят несколько человек и прислушиваются к монотонному визгу водоподъемного колеса в соседнем саду. Этот звук, не совсем лишенный мелодии, пробуждает в сердцах общества другие звуки. Сегодняшний вечер — предположим, что это один из тех прохладных и свежих вечеров дождливого времени, которые приносят с того берега благоухание цветов мимозы, — решено посвятить музыке. Хозяин заиграл на гитаре. Со струн раздались звуки «Allons enfants de la patrie». Все поют «Марсельезу» — французы, итальянцы, немцы, поляки — словом, все европейцы, оказавшиеся на этот