Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

веселом березовом леске, очень молодом, ошеломляюще белоствольном, пахнущем вениками, следили за дорогой, пропускали поток, пытаясь определить, куда какой автомобиль следует. Особо засекали мотоциклы, на которых часто ездила милиция, но милиционеров, слава Богу, не увидели ни одного.

– Ну что, брат Брыль, задача ясна, как ночная звезда на чистом ночном небе, – сказал Китаев и потер руки. – Выходим на поворот, где машины сбрасывают скорость, и ныряем под первый же брезент.

– Крытый брезентом грузовик – лучший вид транспорта, – поддакнул Брыль.

Они двинулись по березовому леску вдоль дороги – искать подходящий поворот. И тут произошло неожиданное.

Над поворотом, который они избрали для десантирования «под брезент», нависал косой срез земли. Минут на десять они задержались на нем, прикидывая, как ловчее спуститься вниз, сколько времени займет эта операция – были полностью заняты делом, которое целиком овладевает вниманием… И неожиданно вздрогнули, присели, готовые кинуться в разные стороны, когда сзади раздался тихий усталый голос:

– Эй!

Китаев глянул на магаданского «кума», обнаружил, что в глазах его страх смешался с сожалением – Брыль в эту минуту жалел о том, что они утопили оружие…

– Эй! – вновь послышался все тот же тихий, до самых краев наполненный усталостью голос. Прозвучало в нем на этот раз что-то очень знакомое, и Китаев стремительно оглянулся.

Он не поверил глазам своим: в десяти метрах от них, в густеющем березняке, среди нежных, обтянутых белым атласом деревьев стояла… Аня.

Китаев поспешно прикрыл глаза ладонью – не поверил тому, что видел. Привада это, бесовское видение, Аня блазнится ему, не иначе. В ответ на это Аня неожиданно засмеялась, и Китаев наконец-то понял: явь это, самая настоящая явь, и нет в ней ничего колдовского. Вздохнув освобожденно, ткнул локтем напарника:

– Это свои, «кум».

Магаданский «кум» неверяще привстал, разогнулся: в мире всякие чудеса случаются, но чтобы такое… Брыль покачал головой, у него словно бы что-то образовалось в глотке и голос исчез. Брыль помял пальцами кадык. Бледность, натекшая на его лицо, исчезла, на щеках появилась живая розовина.

И Китаев тоже ощутил, что голоса у него нет, – пропал голос, ни туда, ни сюда, даже писка нет, горло будто бы сдавили крепкие чужие пальцы. Китаев, преодолевая что-то в себе, улыбнулся ответно и произнес едва слышно, – голос еще не вернулся, но шепот уже был:

– Я искал тебя.

Аня сделала несколько шагов, выходя из березняка, остановилась. Плечи у нее перекосились, задрожали, она прижала ладони к щекам и опустилась на колени. Березняк накрыл ее с головой, даже платка, которым были покрыты волосы, не стало видно. Китаев кинулся к ней, по дороге сшиб хилое, рано начавшее сохнуть деревце.

– Аня!

Вот теперь можно было сказать, что голос у него появился. Магаданский «кум» только головой покачал:

– Дела твои дивные, Господи! – Так люди, не верившие в Бога, начинали в него верить.

Китаев поднял Аню на ноги, отряхнул на ней одежду, подвел к Брылю.

– Мда-а-а, – проговорил тот изумленно и покачал головой.

– Слишком уж ты, «кум», чувствительным сделался.

Аня вытянулась перед магаданским «кумом», улыбнулась. Улыбка у нее была неровной, скошенной, а в глазах стояли слезы – крупные, горькие, они скапливались и неспешно стекали вниз, ныряли за воротник.

– Аня! Анька! – пробормотал Китаев сдавленно и в следующий миг прижал ее к себе, погладил рукой по вздрагивающим плечам.

Было их двое, теперь стало трое, но вот хлопот сделалось не в полтора раза больше, не в два, а раз в пять, наверное… И это – хорошо.

Узнав, что Китаев из Ленинграда, Аня обрадовалась:

– Я там на практике была…

– В школе? – удивился Китаев.

– Почему в школе? Когда училась в музыкальном училище… Меня на целый месяц отправили в театр комедии. Музыкальной комедии, – поправилась она.

– Так ты музыкантша?

– Ага. Играю на фортепиано.

С музыкантами Китаев в своей, еще очень недолгой жизни близко не сталкивался, на фронте их не было – не видел ни разу, в лагере тоже не попадались. Может быть, встречались в голодном синюшном Питере, в блокаду, но там невозможно было отличить музыкантшу от кастелянши или даже от какого-нибудь голодного дедка, завернувшегося от холода в дамский капор: голод, блокада сделали равными всех, кто находился в городе. Там не было ни мужчин, ни женщин, ни музыкантов, ни пекарей, ни бойцов зенитных расчетов, круглосуточно стынувших на крышах в ожидании очередного воздушного налета, ни могильщиков с Пискаревского кладбища, ни тощих, как луговая трава, молчаливых железнодорожниц с Московского вокзала… Всех одинаковыми сделала война, они ничем не отличались друг от друга, точнее, были одинаково безлики.

– Играю на фортепиано, – еще раз подтвердила Аня и прикусила зубами внезапно задрожавшую нижнюю губу.

– Если прямо сейчас тебя посадить за инструмент, сыграть сможешь? – спросил Китаев.

– Нет.

Магаданский «кум» думал о чем-то своем, скреб пальцами затылок, морщился, словно бы внутри у него сидела боль и он никак не мог с нею справиться, потом перестал терзаться неведомыми мыслями, поднял голову и сказал:

– Садиться в машину на ходу не будем. Остановим шофера и попросимся в кузов. Думаю, он не откажет, все-таки с нами женщина.

Брыль оказался прав: через полчаса они уже сидели в кузове старенького, прошедшего фронт «Уралзиса», принадлежавшего какому-то колхозу (на бортах его имелись дыры от осколков, заделанные обрезками досок) и, отворачивая лица от ветра, неслись на юг, прямо на желтое, ставшее по-осеннему тусклым и прохладным солнце.

Машина была приспособлена для перевозки людей, в кузове имелись навесные скамейки, на них наши беглецы и уселись.

Очень удобно это оказалось. Давно с таким комфортом не ездили. Китаев даже подумал невольно – с фронта не ездили, с той поры…

Магаданский «кум» горбился на скамейке, втягивал голову в воротник пиджака и думал о том, сколько километров они проехали. Неплохо бы, конечно, было иметь в заднице спидометр или хотя бы велосипедный счетчик верст и километров, он бы тогда подбил бы все бабки в голове и сообщил своим друзьям, где они находятся, но счетчика не было…

Вторая попытка штурма Воркуты успеха не принесла: Хотиеву не удалось взять не то чтобы город – не удалось взять хотя бы один длинный, набитый жильцами, как муравейник, шахтерский барак – из окон всех бараков, из подвалов, с крыш били пулеметы.

Подмогу Воркута получила нешуточную. Хотиев потерял треть своих людей и откатился на линию, где стоял до штурма – тут и окопы уже были отрыты, и ям спасительных было много, а теперь неплохо было бы соорудить еще и несколько землянок. Чтобы было где греться.

Воркуту очень