Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Потребность во Всевышнем пришла с горем. Первый раз благодарила Бога за то, что он послал ей сердобольную старушку – Пелагею Дмитриевну, которая не только приютила у себя, но и на работу помогла устроиться. Потом Божье провидение послало ей Алексея…

Но особенно сильно понадобилось ей участие Всевышнего после страшной трагедии, разыгравшейся на заводском дворе. Только Бог помог ей удержать разум. Потеря мужа, предчувствие чего-то непоправимого, происходящего в чреве, чуть было не лишили разума. И здесь вновь помогла Сашеньке Пелагея Дмитриевна, которая не отходила от нее ни на шаг. Она-то и внушила Сашеньке мысль, что все в руках Божьих и только истинная и чистая вера поможет сохранить человеческое лицо. Только Божье провидение и чудо спасет мужа от мучительной смерти.

Даже тогда, когда врачи отказывались показать ребенка, которого так хотела приголубить и накормить, когда проваливалась в кошмарное небытие, вера помогала сохранить разум. Она молила Бога, чтобы он заставил врачей вернуть ребенка, и он совершил чудо.

С ребенком пришло спокойствие, закончились кошмары. Материнское начало побороло тревожный недуг, и Сашенька включилась в обычный жизненный ритм, свойственный всем на свете матерям.

«Слава богу, что все так хорошо для моей семьи закончилось», – подумала еще раз Сашенька и сквозь сладкие слезы счастья глянула на ласкающее все живое солнце.

Они долго бродили по взбудораженному весной городу, пока случайно, а может быть, и не случайно оказались в парке недалеко от Никольского собора.

– Зайдем?

– Зайдем!

Высокие двери храма, осененные крестом, были полуоткрыты. Полумрак, освещенный сонмом больших и малых огоньков, сдобренный неведомыми, но добрыми сладковатыми запахами, манил войти. Манил причаститься к неведомой тайне, скрывающей суть бытия.

Лики святых смотрели скорбно и тепло. А из глубины храма, словно два солнечных луча, рассеивали полумрак неземные, одухотворенные болью за человечество глаза Христа. Не терновый венец, не кровь, капающая из ран Иисуса, поразили Алексея, а именно глаза. Так может смотреть только тот, кто перенес в жизни много страданий. Уж это им изведано…

Словно завороженный, он прошел почти вплотную к алтарю и опустился на колени. Неумело перекрестился. В храме было немноголюдно, и никто не мешал Алексею предаться самым сокровенным мыслям. Он чувствовал, что Сашенька с сыном здесь, рядом, и от этого на душе его стало так блаженно и радостно, что закружилась голова. Все его существо пело и трепетало от встречи с Богом, и когда с хоров послышалось ангельское песнопение, он ощутил, что становится невесомым, что парит в эфире любви и умиротворенности. Вот он превращается в тоненький лучик, в один из мириад лучащихся из глаз Христа, которые трепещут, вот-вот готовые потухнуть вместе с колыхающимся заревом свечей. И только старанием слуг Божьих, поддерживающих жизнь вечного огня, неиссякаемы лучи в глазах Господних, как неиссякаема и человеческая жизнь.

Еще никогда Алексею не было так хорошо. Так спокойно. Так чудно, как в храме.

Он чувствовал, что здесь наконец-то Бог с ним. Что больше никогда он его не оставит. Это чувство ширилось и росло, окрыляя его душу, заставляя учащенней биться сердце.

– Я верую, – пела душа.

– Я верую, – шептали губы.

– Я верую! – кричало тело.

«Пусть все знают, как долго я шел к храму», – думал он и, не сдерживая охватившего все его существо восторга, возвестил на весь храм:

– Я верую…

Потом была проповедь.

Читал отец Александр, священник, который первым причастил Алексея, услышав громогласное признание его души.

В последнем Христовом Евангелии, Евангелии от Иоанна, рассказывается о суде над Господом, о Его страдании, смерти и погребении. На протяжении трех коротких лет Господь проповедовал ежедневно, как говорит апостол Марк. Им и хлеба некогда было поесть – Ему и ближайшим Его ученикам.

Он много говорил и много делал.

Евангелист Иоанн говорит, что если бы все записать, что Он говорил и делал, то миру бы не вместить написанных слов. Но вот, оказавшись перед неправедными судьями, Он умолк. Так пишет каждый из евангелистов.

Только ответив первосвященнику, Он умолк.

Когда над Ним насмехались, когда Его били, когда над Ним издевались, Он молчал.

Когда Его привели к Пилату, Он так же коротко ему ответил, а потом умолк.

Что это означало?

Почему Он, который говорил такие слова, зажигающие народ, внушающие веру и надежду, здесь молчал?

Потому что все было Им уже сказано, потому что Его неправедные судьи остались бы глухи к любым Его словам и к Его защитительной речи. Поэтому Он молчал. И только один раз, во время суда, возвысил голос Он и на прямой вопрос: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» – ответил: «Я». – И добавил: «И вы увидите Сына человеческого, грядущего на облаках небесных со славою». Сказал это и снова умолк… И так же, на кресте умирая, лишь несколько слов услышали стоящие вокруг. Страдал и умирал молча. Сколько горьких слез и слов нашлось бы у Него для неблагодарного рода человеческого, но Он молчал, ибо Он был более человек, ибо через Него Господь нам открылся. Все сказал, все сделал, всему научил, открыл дверь – и дальше умолк.

Принял поругание, неблагодарность, бичевание и смерть. Не так ли и в нашей жизни? Нам кажется иногда, что Господь молчит, что на наши страдания, на наши печали, на наши скорбные молитвы Он не отвечает. Но на самом деле Он слышит, знает. Он так же, как тогда, в дни своих страданий, страждет нам. Так же, как тогда, когда Он стоял перед ослепленными завистью, ненавистью и злобой людьми, Он молчал, потому что за них терзалось Его сердце, за их падение, за их грех, за их слепоту. И так же Господь безмолвно, казалось бы, страдает за нас. Мы взываем к Нему, но не должны думать, что это божественное молчание означает равнодушие, что Он, как мы говорим, не слышит. Он не может не слышать. Просто, как и тогда, Он нам все уже сказал. Он сказал нам больше, чем может вместить мир и наше сердце. Он нам указал дорогу жизни, и теперь Он безмолвно ждет, ждет движения сердца и воли каждого из нас. И как тогда, когда Он прервал Свое молчание и сказал о Сыне человеческом, который придет судить живых и мертвых, так и теперь нам Господь говорит… Да, Он долготерпелив, Он молча терпит наши грехи, нашу низость, наше маловерие, все не достоинство, но не бесконечно. Придет