Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

чуть не захлебнулся кровью, пока находился без сознания – дыхание у него останавливалось, как останавливалось и сердце, и вообще все, что имелось внутри, чем он был начинен. Потом остановившееся сердце начинало работать вновь, за несколько минут восстанавливалось дыхание и все остальное, но затем опять происходил откат, – из Китаева чуть не вылетела душа, так было больно и обидно.

В жизни имелись вещи, которые Китаев никогда не прощал, как и большинство его товарищей по фронту. И первая из них – это предательство. Самое мерзкое, самое отвратительное из всего, что может прилипнуть, либо вообще быть присуще человеческой натуре. Подлость тоже не лучшее качество, но все-таки стоит выше предательства… Как мог Арсений Арсеньевич предать родного человека, свою племянницу? На Китаева ему в конце концов наплевать, Китаев – чужой, но Аня! Аня же родная кровь, одну фамилию носит с Арсением Арсеньевичем, у них одни предки, одна память, они ходили поклоняться одним и тем же могилам…

Китаев купался в крутящемся кровавом мареве, летел куда-то и в движении этом не видел ни единого светлого, не покалеченного болью и ранами пятна.

Очнулся он в зарешеченной комнате Темрюкского горотдела милиции. Китаев лежал на деревянной лавке, над ним хлопотала женщина в белом, смятом и почему-то пахнущем рыбой халате, – наверное, врач, – перебинтовывала бедному зеку голову.

Но первое, что увидел Китаев, была решетка, врезанная перед стеклами в проем окна. Стекла были запыленными, давно не мытыми, решетка, сохранившая следы старой краски, в нескольких местах проржавела. Охраняли врачиху два милиционера с суровыми лицами и взведенными пистолетами в руках, готовые в любую минуту выстрелить: служивые хорошо понимали, что за зверь попал в их руки.

На голове Китаева уже был намотан из бинтов толстый кокон.

– Ну вот и очнулся, – звонким серебристым голосом объявила врачиха.

Один из милиционеров толкнул дверь и, высунув голову в коридор, позвал начальника:

– Товарищ капитан!

На зов примчался взъерошенный капитан в выгоревшей синей гимнастерке с новенькими серебряными погонами и крохотной колодкой медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», прикрепленной к клапану левого кармана.

При появлении капитана женщина-врач исчезла, словно бы ее и не было здесь. Капитан напряженно сгорбился, набрал воздуха в грудь:

– Фамилия, имя, отчество! – и не услышав ничего в ответ, повысил голос: – Только не придуряйся, что ты немой! Итак, фамилия, имя, отчество! Откуда бежал?

Воздух в комнате был спертый, в зарешеченном окне отсутствовала форточка. Китаев застонал от боли, пробившей голову, и спросил тихим, словно бы вдавленным внутрь голосом:

– Что с Аней?

На капитана вопрос подействовал, как удар плетки:

– Здесь вопросы задаю я, ваше дело – отвечать. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Что с Аней? – тихо и упрямо повторил Китаев и вновь застонал – боль разламывала голову, во рту в несколько клейких ошмотьев спеклась кровь, было солоно, пространство перед его лицом нехорошо подрагивало, в нем возникали и пропадали красные пятна.

Капитан чуть не взвизгнул – он не знал, как вести себя с пойманным зэком. Что же касается Китаева, то именно в эту минуту он понял, что Ани больше нет… Самой нет, а вот душа ее находится здесь, рядом, возможно, даже заглядывает в запыленное окно, переживает за Китаева. Даже боль, стискивавшая голову, куда-то исчезла, ее забила другая боль, у которой и имени-то не было. Замешана была боль на опустошающей, страшной тоске, еще на чем-то… Китаев качнулся, заваливаясь под лавку, но удержался, вцепившись руками в подоконник, прилаженный к зарешеченному окну, и проговорил едва слышно, но очень четко:

– Фамилия, имя… Китаев Владимир Владимирович.

– То-то же! – довольно воскликнул капитан. – А то вздумал притворяться немым…

Больше Китаев не смог ничего сказать, пространство перед ним качнулось, поехало в сторону, покрылось красной, странно блестевшей пленкой, горло забило чем-то горьким – то ли слезы это были, то ли кровь, то ли еще что-то. Высокий режущий голос капитана куда-то исчез. И сам капитан исчез…

Плохо было Китаеву. Лучше, наверное, было умереть, чем жить, и Китаев готов был умереть, но судьба есть судьба – в ней все расписано, как на школьной доске, прорисованы все зигзаги.

Из Темрюка Китаева перевезли в Краснодар, там немного подлечили – хорошо, что медики все время попадались фронтовые, умеющие сострадать. И в Темрюке, и в краевом центре они сочувствовали Китаеву, удивлялись, почему он так долго выздоравливает. Хотя раны на голове зажили, внутренние органы восстановились, переломов не было… Тогда в чем же дело?

А причина была проста. Китаев, потеряв Аню, никак не мог одолеть тоску и горечь, засевшие в нем после Аниной гибели, не мог простить себе, что толкнул ее к окну, думал, она сможет убежать, а оказалось – толкнул к смерти. И убежала бы Аня, если бы не милицейский сержант с пистолетом, решивший по собственной инициативе перекрыть беглянке путь к отступлению. Китаев видел его – обыкновенный чернявый парень с волооким взглядом, в Темрюк приехал откуда-то из-под Майкопа, за усердие и умение стрелять в своих на погоны ему повесили три лычки… Далеко пойдет служивый.

Китаев, глядя на него, невольно сжал кулаки. Сержант, поняв что-то, спиной попятился к выходу, вслепую, задом, нашел дверь. За то, что не упустил опасную преступницу Анну Богданову, сержант также получил премию и этим обстоятельством был очень доволен. Премию, наверное, получил и Арсений Арсеньевич.

Доносы в России всегда неплохо оплачивались.

На Север, в поселок, Китаев возвращался как белый человек – в отдельном купе, в сопровождении двух милиционеров – одного офицера, бравого лейтенанта, вооруженного пистолетом, и сержанта с автоматом, снаряженного диковинным магазином – не круглым, а прямым, как у немецкого «шмайссера», лишь немного изогнутым книзу. Китаев на фронте ППШ с такими магазинами не встречал.

Всю дорогу, которая с пересадками заняла пять дней, Китаев тоскливо щурился, смотрел в окно, мял себе пальцами горло.

На ночь лейтенант навешивал ему на запястья наручники, вид у офицера делался неприступным, словно бы усердный служака боялся, что конвоируемый зэк заговорит с ним. Но Китаев молчал. Лишь уголки рта у него в эти минуты дергались – то ли брезгливо, то ли досадливо – не понять.

Глаза были спокойными, даже чересчур спокойными, – как у человека, который подвел под своей жизнью черту. Совсем невдомек было молодому лейтенанту, что человек с такими глазами и бегать никуда не будет, и уж тем более – расправляться с милиционерами. Хотя разведчик Китаев мог легко совершить и первое, и второе – на фронте он немало скрутил голов фрицам. Мстил за