Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Очень хотелось бы. – Аня не сдержалась, всхлипнула, но в следующее мгновение загнала всхлипы внутрь – взяла себя в руки и выпрямилась с неподвижным лицом…

Так продолжался их путь на юг. Всевышний словно бы охранял этих двух людей, Аню Богданову и Владимира Китаева, помогал… И денег им удавалось собрать – около церквей и на базарах народ, уставший от жестокостей недавней войны, изголодавшийся по доброте, теперь радовался жизни, готов был делиться последним, если видел фронтовиков.

– Главное нам – дойти до Темрюка, – говорила Аня Китаеву, блестящими глазами оглядывала места, в которых бывала раньше, – а в Темрюке нас никто никогда не найдет. Там полно рыбацких станов, схоронок, шалашей, утепленных бригадных домиков, где милиция никогда не бывает. Чтобы найти человека в плавнях, надо на прочесывание бросать целую дивизию. Мы с тобою в плавнях – иголка в стоге сена.

– Две иголки, – поправил ее Китаев. – Не забывай еще, что я – тоже иголка. Одна иголка, плюс другая – две иголки.

Аня засмеялась и потрепала Китаева за волосы. Лагерные ужасы, страдания за колючей проволокой, издевательства «кумовей» и старых зэчек, выбиравших себе в «жены» юных красивых «новопоселенок», драки с применением ножей, сделавшиеся распространенными в женских зонах, – все это стало уходить в прошлое, забываться… Так уж устроен человек – все плохое затягивается туманной пленкой, становится невидимым, а вот хорошее, наоборот, проступает выпукло, заметно, ярко… Впрочем, все зависит от души человека – какова она.

Душа у Ани Богдановой была незамутненной, грязь счищалась с нее быстро – лагерная жизнь не успела испортить, переделать ее. С Китаевым было хуже: во-первых, он был старше, во-вторых, слишком много повидал. Прошлое оставило у него на голове целые пряди седых волос, – бесследно оно никак не могло пройти.

Проблем было много – и с едой, и с ночевками, и с привалами, и с документами, и с деньгами, и с дорогой – куда ни сунься, куда ни глянь – везде торчат чертенячьи рожки, преграды, которые надо обходить.

Они привязались друг к другу, привязались настолько, как могут быть привязаны лишь муж и жена, были – точнее, стали – единым целым. Китаев даче начал забывать про Питер и то, что у него была Ирочка Самсонова – тоненькое сероглазое существо, на котором он собирался жениться… Теперь это сероглазое существо осталось в прошлом.

В Темрюке у Ани жил родной дядя («Дядька – мамкин брат», – сообщила она), не последний человек в рыболовецком порту, заместитель самого главного среди причалов начальника – на рукавах пиджака он носил три золотых шеврона. Звали дядьку Арсением Арсеньевичем.

– Он у меня добрый, – хвалила дядьку Аня.

– Яблоками бесплатно кормит, – невольно поддакивал Китаев.

– Не только яблоками, но и абрикосами. Он и с документами подсобит – выправит на какую-нибудь местную фамилию, – не твою, чтобы милиционеры не нашли. Все у нас будет тип-топ.

Ах, как здорово прозвучало это незатейливое, почти детское, до слез милое «тип-топ», каким расслабленным, счастливым сделалось лицо Ани – словами это не передать.

– Скорее бы Темрюк, конечная остановка, – мечтательно проговорил Китаев.

– Осталось немного, потерпи, – сказала Аня. Добавила: – Терпи, казак, атаманом будешь.

Стали попадаться растущие вдоль дорог деревья, которых на севере не только не видывали, но и не слыхивали о них; дни, несмотря на осень, были летние, в кустах горланили и дрались воробьи, а на ветках пирамидальных тополей гнездились и пели свои сладкие песни птицы, похожие на дроздов.

Юг, благословенные места.

Им везло. Трижды их останавливала милиция и трижды Аня предъявляла ей чужой паспорт, показывала на мычащего «мужа», рассказывала о контузии, которую можно излечить, и ей верили.

Лицо неведомой вологодской жительницы, изображенное на фотокарточке, вклеенное в паспорт, не очень походило на лицо Ани, но милиционеры не были придирчивы. Их трогала беда онемевшего от контузии солдата – милиционеры сами были фронтовиками, видели и смерти, и контузии, и вообще такое, что только на фронте можно было увидеть.

Словом, проносило, дареный паспорт помогал, будто бы был оберегом, – Аня и Китаев добрались до Темрюка.

В Темрюк они вошли ночью.

Городок был тих, темен, лишь в порту причал был освещен двумя прожекторами. Аня не выдержала, засмеялась – там, где работал дядя, всегда были «свет и пища». Арсений Арсеньевич буквально помешался на освещении – не терпел глухих темных углов, как не терпел и пустых полок, где должны находиться продукты, говорил настойчиво, неровным хрипловатым голосом своим родичам: «Всегда следуйте этому правилу, и люди будут уважать вас». Племяннице его Ане не все было понятно, она в сомнении качала головой – ведь если вдуматься, речь шла о разных материях. Это то же самое, что в огороде бузина, в Киеве дядька, а в ближайшем лесу аэроплан, но она никогда не критиковала дядьку – любила его. И дядька любил племянницу.

Жил Арсений Арсеньевич недалеко от порта, на коротенькой, плотно засаженной деревьями улице, пахнущей рыбой и спелыми яблоками, а еще медом и цветами. Цветы тут росли прямо под окнами домов, никакие штакетины не ограждали их – подходи и рви.

Дом дядин был недавно покрашен. Краску Арсений Арсеньевич выбрал «военную», какой на фронте покрывали отремонтированные грузовики; скорее всего, эту краску было проще достать, чем что-либо другое, вот дядька и воспользовался ею.

– Мы пришли, – тихо произнесла Аня, остановилась у дома, который хорошо знала, и вытерла пальцами глаза.

– А дядя твой примет нас? – таким же тихим голосом спросил Китаев.

– А куда он денется? Это же родная кровь, – Аня сделала несколько шагов к дому, взялась за кольцо, специально прибитое к двери, чтобы можно было побрякать им, вызвать хозяина, стукнула несколько раз.

Через полминуты в сенцах что-то зашуршало, загремело очутившееся под ногой ведро, и недовольный, но такой знакомый Ане, такой родной голос спросил:

– Кто там?

– Свои, – отозвалась Аня и, не выдержав, всхлипнула, в висках у нее ласкалась звонкая боль. Потерла кулаком глаза.

– Кто свои?

– Да Аня это, дядя! Аня!

– Тьфу! – дверь открылась, и в проеме возникла худая гибкая фигура с широким лицом и висячими казацкими усами.

– Я это, я! – задрожавшим голосом проговорила Аня и вновь промокнула кулаком глаза.

– Анька! – воскликнул Арсений Арсеньевич удивленно. – Живая? А у нас слух прошел, что тебя уже нет в живых.

– Живая, – подтвердила Аня.

– Ты же в заключении вроде бы должна находиться?

– Уже не нахожусь, как видишь… Выпустили.

– Выпустили?

– Да.

– А это кто? – Арсений Арсеньевич вгляделся в Китаева.