Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

Затем дается большая опера, то есть каждый поет что знает. Ни от кого не требуется, чтобы он был артистом — он должен только петь. Баркарола из «Фенеллы» исполнена хором всех мужчин под аккомпанемент гитары, одновременно на трех языках. И еще вопрос, вызывала ли она когда-нибудь, хоть раз, на первой европейской сцене, большее воодушевление, чем в Хартуме, спетая в одну из тамошних чудных тропических ночей…

Я очень любил бывать на этих вечерах. Суровость жизни во Внутренней Африке настойчиво преследует путешественника при всех его утомительных переездах, поэтому ему необходима поэзия для поддержания бодрости духа, подавленного всякого рода лишениями, болезнями и одиночеством, которая помогает переносить все трудное и непривычное. Ощущаешь что-то совершенно особенное, очутившись так далеко от всех родных нравов и обычаев. Нелегкая задача отказаться от дорогих звуков родного языка, лишить себя всех телесных и душевных удовольствий своего отечества. Если в таком случае прозвучит напев родины, как отрадно становится тогда сердцу!..

Вот путник останавливается на ночь в пустыне. Наступает тот покой, та торжественная тишина, которая дает духу беспредельный простор для самых разнообразных мыслей. Невольно вырывается из груди песня родины, а ласковая, заботливая фантазия развертывает перед путником, отрадно успокоенным им самим пропетой песней, образы этих песен. Как-то раз мы в совершенном одиночестве, я и один мой спутник, пели немецкие любовные песни (Minnelieder). И вот возник перед нами образ любви — милый, очаровательный образ в нашей фантазии, который доставлял нам такое наслаждение. Что в том, что он померкнет перед ярким светом действительности — мы удовлетворены уже и тем, что вызвали его.

Только там, на далекой чужбине, становишься ценителем поэзии, только там ощущаешь всю ее силу. Кто хочет вполне понять песни наших поэтов, тот должен читать их в совершенном уединении, читать там, где он не может сообщить их никому, кроме самого себя. Тогда их влияние и достоинство всего ощутительнее. Мы слишком привязаны к тому, к чему привыкли с детства, чтобы разом отказаться от всего, решительно от всего. Мы иногда только воображаем, что совершенно избавились от тоски по родине; часто одного слова родного языка достаточно, чтобы перенести нас всем сердцем в область детства.

Для нас, немцев, в Хартуме самый плохой роман доставил бы большое наслаждение. Мы с интересом перечитывали по нескольку раз всякий клочок печатной бумаги. Нас привлекало не достоинство того, что мы читали, а только воспоминание об отечестве. Его ничем не заглушишь! Тоска по родине охватывает часто самый сильный дух, и, хотя он иногда счастливо побеждает ее, она возвращается опять и опять, и в еще более сильной степени. Покуда нас еще окружают знакомые образы, может быть, это чувство и не имеет над нами власти. Но когда мы очутимся в одиночестве, оно начинает вызывать в нас потребность в отечественном языке и привычках в более и более привлекательных красках и в конце концов все-таки одолевает.

Воспоминание о родине — это та связующая сила, которая соединяет европейцев в Хартуме. Такие противоположные друг другу и большей частью испорченные характеры не могли бы сойтись нигде на родине. Только всемогущество родственного языка, нравов и обычаев принуждает их жить вместе довольно согласно. Потому и разговоры их вращаются около отечества и отечественного. Только в подобные часы и нравится каждому из нас «франк» Судана.

Европеец, живущий в Хартуме, кажется вновь прибывшему в высшей степени любезным человеком. Он делает ему самые заманчивые, дружественные предложения, гостеприимен и предупредителен; но скоро начинаешь замечать, что он действует таким образом только из эгоистического расчета. Днем и узнать нельзя веселую вечернюю компанию. Но произнести окончательный приговор о европейце мы сумеем лишь тогда, когда бросим проницательный взгляд во внутренность какого-нибудь европейского дома. Только тут мы заметим разорванность тех самых уз, которые казались нам столь крепкими: мы откроем все беззаконие, среди которого живут здешние европейцы, заметим, что это отверженцы своих наций, мы увидим, что все европейское общество здесь состоит почти без исключения из негодяев, плутов, мошенников, убийц.

Никто, пожалуй, не поверит справедливости моих резких слов, так как в Хартуме сидит теперь европейский консул, старающийся всеми силами противодействовать анархии, при которой жили «франки». Все это так, но, для того чтобы вполне поверить моим словам, стоит только раз побывать на одном каком-нибудь вечернем собрании, когда чрезмерно выпитое вино развязывает язык и омрачает разум европейцев. Здесь нередко услышишь, как они упрекают друг друга в самых позорных поступках; тут можно узнать, что аптекарь Лумелло, с помощью какого-то французского врача, отравил несколько человек; что сардинец Ролле избил своего невольника до такой степени, что этот несчастный испустил дух; что призванный недавно в камеру верховного судьи Никола Уливи, не говоря уже о его бесчисленных мошенничествах, обманах, кражах и открытых убийствах, до того тиранил свою родную дочь, что та с отчаяния обратилась к помощи турецкого суда с просьбой защитить ее от отца… Вот они начинают рассказывать, нисколько не подозревая, что этим самым открывают свои собственные преступления, о том, сколько невольниц надоело одному, сколько раз другой делался счастливым отцом в «своем гареме, состоящем из четырех или пяти прелестных абиссинок»; как кто-нибудь продал свою невольницу, после того как она родила уже ему ребенка, и т. п.

Торговля невольниками в их глазах совершенно невинное ремесло! Не позор ли для европейца, что те, кто носит это имя, не колеблясь усваивают себе турецкие злоупотребления, с которыми так долго и тщетно борются их правительства? Многоженство и торговля невольниками находят в Хартуме пламенных защитников. Чувство справедливости европейца из Восточного Судана упало так низко, что он нисколько этим не возмущается. Все, что удовлетворяет его страстям, все, что потворствует его желаниям, кажется ему справедливым и законным. Николу Уливи, который был всегда первым во всевозможных порочных поступках, перещеголял в торговле невольниками какой-то француз Вессье. Этот Вессье вел свою выгодную торговлю оптом. Он посылал в Каир под французским флагом целые корабли, нагруженные этим «товаром», а впоследствии ходатайствовал о получении места французского консульского агента в Центральной Африке.

Говорят, что, по сделанным наблюдениям, невольники более надежные слуги, чем свободные люди, и стараются этим оправдать отвратительную торговлю людьми; утверждают также, что в Судане даже нельзя не держать рабов, потому что того требуют совершенно особенные местные условия… Ни то, ни другое неосновательно. У меня в услужении