Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

были только свободные люди, и их качествами и исполнительностью я всегда был гораздо более доволен, чем мои хартумские соотечественники качествами и исполнительностью своих невольников. Если бы даже действительно справедливы были причины, извиняющие покупку рабов, во всяком случае, они не могут оправдывать их продажи.

Я мог бы открыть еще много страниц из так называемой нами «Большой книги» или Chronique scandaleuse Хартума и попросить моих читателей взглянуть на них; но мне кажется, что и этого немногого, что я только сообщил, слишком достаточно. Лучше обратим наши взоры на деятельность австрийского консула в настоящее время; тут мы с благодарностью увидим, что прежняя анархия сдерживается этим уполномоченным лицом. Немцу должно быть приятно, что немецкое правительство первое учредило консульство в Хартуме.

Честные европейцы по возможности удаляются от остальной мошеннической шайки. Но изолироваться совершенно, к несчастью, невозможно. Старая привычка слишком сильна и волей-неволей увлекает нас в их среду. Даже миссионеры, живущие вообще совершенно уединенно в собственном доме, примешивались иногда в дикий кружок своих духовных чад. Мы, немцы, хотя нас было и немного, всегда составляли свой отдельный круг. Другие жили так, как им позволяли их разнообразные занятия. Одни купцы, другие правительственные должностные лица. Последние делают очень мало или даже не делают ничего. Предоставляя дела своим подчиненным, сами они живут в полное свое удовольствие; за тех, в свою очередь, трудятся их невольники; только изредка совершают они торговую поездку в Каир.

Ролле много раз посещал верхний Бахр-эль-Абиад для меновых сделок с неграми; Никола Уливи торговал по большей части с Кордофаном и в качестве оптового торговца с мелкими купцами Хартума. Духовенство служило по воскресеньям обедни в своих небольших капеллах, а в будни обучало христианское юношество. Иные не имели в Хартуме никаких занятий, а все-таки там жили. Я попытаюсь обрисовать одного подобного господина, и делаю это тем охотнее, что предмет моего описания, Контарини, человек довольно сносный, правда, в высшей степени беспечный, но в то же время добродушный и незлобный, а главное, это своеобразная личность Хартума.

Контарини родился на одном из греческих островов от родителей-французов, обладает point d’honneur, «amour de sa patrie»[121], под которой разумеет Францию, и говорит на семи языках. Он начал свое жизненное поприще юнгой на военном корабле, но в Константинополе[122] дезертировал с него «от побоев, которыми его наделяли без всякой меры», попытал свое счастье купцом, но это ему не удалось. Поэтому он сделался толмачом и, побывавши в этой должности во всевозможных странах, очутился наконец в Хартуме. Здесь он живет уже довольно долго и занимается винокурением. Но его занятие приносит ему мало дохода, и он принужден блюдолизничать, что ему легко удается, как человеку, знающему все, что только может заинтересовать европейцев, турок, греков, арабов и суданцев.

Он первый европеец, приветствующий вновь прибывшего земляка. С удивительной ловкостью и искусством умеет он войти со всяким в дружеские отношения и охотно принимает на себя всякие поручения. Вследствие этого он бывает то посредником, то ветошником, то маклером или толмачом, шутником, распространителем новостей и т. п. Никто не понимает, каким образом существует Контарини с двумя невольницами и их детьми, а между тем он беспечен с утра до вечера. Он нежно любит детей своих невольниц, хотя одно из них родилось от безобразной негритянки, вследствие чего Контарини не всегда охотно признает себя отцом.

В своей убогой обители он очень гостеприимен, но зато также весьма бесцеремонно пользуется чужим гостеприимством и еще больше вином. Знакомство со всеми интересными личностями Хартума для него как нельзя более кстати; оно дает ему возможность и втираться в любой дом, и пребывать в нем к полному удовольствию хозяина. Всякую новость он неутомимо старается распространить как можно скорее и не способен замешкаться нигде, до тех пор пока не обегает всех и не облегчит своего сердца вполне.

Из мест и стран, в которых ему удалось побывать во время своих путешествий, назову лишь следующие: Константинополь, Триест, Афины и вообще все города Греции материковой и островов, Тулон, Марсель, Смирну[123], Бейрут, Египет, Аравию, Йемен, Кордофан и Абиссинию. В последней стране, кажется, пришлось ему особенно плохо. Там верхом на быке совершил он решительно без всего трехмесячное путешествие и добрался таким образом до города Суакина, находящегося на берегу Красного моря. Тут изнуренное животное пало под ним. Кроме него, у Контарини не было ничего, и он не мог продолжать своего путешествия.

Но губернатор Суакина полюбил этого чудака, одел его, снабдил на дорогу деньгами и отправил в Йемен, откуда он после многих приключений прибыл снова в Каир. Его приключения так разнообразны, что для описания их потребовался бы целый том. И действительно, надо пройти самые различные житейские положения, чтобы признать постоянное пребывание в Хартуме за приятное. Знания Контарини заслуживают лучшей участи, но едва ли он желает ее; конечная цель его стремлений никогда не шла далее обладания двумястами талеров на наши деньги.

Что касается одежды, пищи и питья европейцев, то в этом отношении они живут вполне по-турецки. Они превосходят турок в одном беспутстве. Турки и в Хартуме не отступают от своих обычаев. Многоженство, которое эти неверные исповедники христианской религии чтут все без исключения, привело между ними также и к турецкой системе затворничества жен. Прелестные невольницы Николая Уливи были, подобно первым красавицам турецкого гарема, недоступны взорам прочих европейцев. Даже бледная, подобная луне, дочь Уливи, Женевьева, которую я видел впоследствии в Каире, не смела в отцовском доме выходить из женских комнат.

Вообще европейцы приняли очень много турецких обычаев и между ними — нельзя этого не признать — несколько хороших; но зато они отказались от такого множества добродетелей своих соотечественников, что нельзя сказать, что они стали лучше. Они погибли для своего отечества! Они никогда не действуют ради общественной пользы, а только ради личной выгоды. От них нечего ожидать научных наблюдений. Все их стремления сводятся к тому, чтобы упрочить свое существование и сделать свою жизнь по возможности приятнее. Благородные наслаждения им вовсе не знакомы, а потому они предаются самым грубым. Если мы подчас и встречаем в них влечение к чему-нибудь возвышенному, то должны смотреть на это влечение как на последнее дыхание прежней лучшей жизни, занесенной ими с родины.

Жизнь их в Хартуме — это жизнь людей, оторвавшихся от всяких уз общественности, дружбы и любви; она в высшей степени печальна! Если даже они подчас и сознают это, если порой и оглядываются на процветающие земли