Принц и квакерша - Виктория Холт

— Нет… нет, — ответил принц в неком смущении.

Ему было довольно и того, что он может просто на неё смотреть.

***

И он продолжал искать её глазами при каждом удобном случае. Всякий раз она казалась ему еще прекраснее, чем прежде. Глядя на неё, думая о ней, он забыл всю свою скорбь по Ханне. Ханна не выдержала бы сравнения с этой жизнерадостной, полной сил девушкой, которая танцевала, болтала и время от времени бросала на принца Уэльского манящие взгляды, капельку уязвленная тем, что он не делает попыток заговорить с ней.

«Она прекрасна, — думал Георг. — Настанет день, и я заговорю с ней».

Он стал одержим ею. Он забыл и Ханну, и траур по Елизавете, ибо не мог быть несчастен в мире, где существовала леди Сара Леннокс.

Его взор был неотступно прикован к ней. И вот однажды он подошел к ней.

— Я знаю, кто вы, — сказал он. — Вы леди Сара Леннокс.

— Как проницательно со стороны Вашего Высочества! Я тоже знаю, кто вы, но с моей стороны это не слишком большое достижение, верно? Ведь Ваше Высочество знают абсолютно все.

— Уверен, что вы весьма умны.

— О, неужели Ваше Высочество так думает? Мои родные придерживаются иного мнения.

— Кто именно?

— О… семья.

Георг стал очень серьезен:

— Надеюсь, ваша семья ценит вас по достоинству.

— Полагаю, примерно так же, как ваша — вас. Сами знаете, что это такое — семья.

Она рассмеялась, и беседа показалась ему блистательной. Сара была чуть кокетлива; она давно заметила, какое впечатление произвела на него, и её забавляло, что принц Уэльский так робеет перед девушкой, которая, будь она хоть трижды сестрой герцога Ричмонда и — что куда важнее — свояченицей Генри Фокса, в сравнении с его титулом значила совсем немного.

— О да, — сказал он, смеясь вместе с ней. — Знаю. Я часто наблюдал за тем, как вы танцуете.

— Да, я в курсе. Я видела ваши взгляды. — Она снова рассмеялась, и он подхватил её смех. — Ваше Высочество не жалует танцы?

— О, я бы так не сказал.

— Но я не видела, чтобы вы танцевали.

— А какой танец вы исполняли несколько минут назад?

— «Бетти Блю» — неужели Ваше Высочество его не знает?

— Признаюсь, нет.

— Ох, помилуйте! Это же последний писк моды.

— Я никогда его не танцевал.

— Вашему Высочеству непременно стоит попробовать. Это чрезвычайно забавно.

— Тут нужна сноровка.

— Глупости! О… — Она прижала тончайший пальчик к прелестным губам. — Теперь вы разгневаетесь. Это ведь оскорбление величества или что-то в этом роде. Я сказала принцу Уэльскому, что он говорит глупости.

— Не берите в голову. Я… я уверен, что вы правы.

— Ваше Высочество уверены? — Её прекрасные глаза широко распахнулись. Он никак не мог понять, шутит она или нет. — И Ваше Высочество не отправите меня в Тауэр?

— Только если вы позволите мне отправиться туда вместе с вами.

Она снова рассмеялась. Он был убежден, что никто в мире не умеет смеяться так, как она: так задорно, непринужденно и радостно. Ему и самому захотелось смеяться.

— И там, — продолжала она, — я обучу вас «Бетти Блю».

— Вовсе не обязательно ехать в Тауэр, чтобы меня научить.

— Ваше Высочество хотите сказать, что я должна учить вас здесь?

— Вы… вы не будете против?

— Помилуйте, раз Ваше Высочество приказывает, я не смею возражать.

— Я бы не хотел вам приказывать.

— В таком случае, сэр, я скажу, что для меня будет величайшим удовольствием обучить вас па «Бетти Блю».

И она принялась его учить: они соприкасались руками, сближались, расходились и снова оказывались рядом. «Это истинное блаженство», — думал принц Уэльский.

Никогда в жизни он не был так счастлив… «разве что с Ханной», — поспешно поправил он себя. Но нужно быть честным. С Ханной его всегда преследовало чувство вины. С Сарой ничего подобного не было. С ней он мог танцевать, болтать, смеяться — а окружающие смотрели на них с одобрительными улыбками.

Да, это было чистое, ничем не омраченное счастье.

***

Поначалу утро 25 октября 1760 года в покоях короля в Кенсингтоне казалось самым обычным. Король спал крепко и ровно в шесть часов поднялся с постели; как всегда, он первым делом спросил камердинера, в какую сторону дует ветер. У камердинера ответ всегда был наготове, иначе король начинал ворчать. И ответ должен был быть точным. Затем монарх взглянул на свои часы и сверил их со всеми хронометрами в комнате. Часов здесь было немало, ибо время для короля было одной из важнейших вещей в жизни.

Он уселся в кресло и стал ждать свой шоколад. Напиток должен был появиться минута в минуту; не слишком горячим и не слишком холодным. Слуги знали, как ему угодить, и поводов для жалоб почти не давали, хотя в дурном расположении духа король мог придраться к чему угодно. Шредер, его немецкий камердинер, понимал хозяина с полуслова. «Из немцев выходят лучшие слуги», — говаривал король, так же как утверждал: «Немцы — лучшие повара, лучшие солдаты, лучшие друзья…»

— Стало быть, погода сегодня хороша, Шредер? — произнес он, принимая чашку шоколада и выслушав отчет о ветре.

— Да, сир. Немного солнца, для прогулок в самый раз.

— Я прогуляюсь в садах. Больше движений, Шредер, и никогда не обжираться за столом.

— Слушаюсь, сир.

— Только так и можно не разжиреть. Я вечно поддразнивал королеву из-за её веса. О, она обожала шоколад, Шредер. Не могла перед ним устоять. А ведь в остальном была мудрейшей женщиной. Я всегда ей говорил, что надо меньше есть. В нашей породе есть склонность к полноте, Шредер.

— О да, сир.

— Эти часы отстают почти на минуту.

— Неужели, сир? Я немедленно велю часовщику всё исправить.

Король кивнул.

Он был в благодушном настроении, и даже отстающие часы не вызывали гнева. Он думал о Каролине, о том, как они всей семьей завтракали, а лорд Харви вертелся неподалеку. Забавный малый был этот Харви, Каролина его очень любила. И все дети были рядом. Теперь-то их почти не осталось. Фред помер… невелика потеря. А Уильям, второй сын, стал для него сплошным разочарованием. Эмили — та превратилась в желчную