Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

с высоты. Задетые за крылья, бегали так скоро, что мы должны были очень напрягать свои силы, чтобы настичь их; при нашем приближении они начинали обороняться, кричали, как кошки, и ударяли своими сильными и острыми клювами или употребляли как уже последнюю защиту свои когти, когда мы нападали на них и хватали за горло.

Мои черные слуги приготовили капкан, в который стервятники попадали довольно легко. Прежде всего живым попал в мои руки гриф, которому и в голову не пришло раскусить своим острым клювом слабую петлю. Он вел себя в плену совершенно противоположно другому виду стервятников, экземпляр которого я приобрел впоследствии, т. е. с самого начала спокойно и без всякого страха, между тем как тот бросался в лицо всем приближающимся. Уже на третий день поимки его принимал он пищу, а на пятый ел и пил в нашем присутствии; несколько позже хватал он подносимые ему кусочки мяса и позволял себя гладить. Иногда он спокойно ложился на брюхо и испускал при этом тихие звуки: «цик, цик». Нередко выплевывал он из зоба склеванную им падаль и задержанную там для предварительного пищеварения, но снова пожирал ее, как это делают и собаки. В гневе он топырил перья, кричал, как сова, вытягивал вперед шею, причем все обнаженные места его тела становились темно-красными.

Суданцы приписывают печени грифа целебные свойства и называют их противный запах, отдающий и падалью, и выхухолью, «миск» — мускус. О всех больших грифах ходят недобрые слухи, будто бы они нападают в степи на спящих людей, убивают их и пожирают, что вовсе не доказано. Хотя польза этих птиц и не отвергается, но все-таки им не оказывают никакого уважения; напротив, они скорее презираемы, как «неджис» (см. ч. 1). Только недостаток в огнестрельном оружии, непригодность убитой птицы и нерадение туземцев причина тому, что грифы щадятся и некоторые виды их стали очень доверчивы.

При страшной нечистоплотности туземцев навряд ли была бы сносна атмосфера какого-нибудь города Внутренней Африки без стервятников, самых полезных из всех хищных птиц. Каждое утро оба вида этих животных (Neophoron) находят себе занятие и достаточное количество пищи даже на пустыннейших улицах города. То ли же самое было и на улицах Каира, как рассказывали, я оставлю нерешенным; теперь не видно больше, чтобы там летали стервятники, но в некоторых городах Верхнего Египта они еще встречаются.

Орел-скоморох

Когда в лесу стихнет оживление раннего утра, когда крикуны и певцы разойдутся и разлетятся в погоне за добычей и в поисках пищи, когда солнце выше поднимется на востоке и лучи его глубже проникнут сквозь листву высокого лесного полога, под которым ты, лесной стрелок, бродишь, — тогда ты, конечно, увидишь в воздухе царственную птицу, которая то бешено куда-то несется, подобно невзнузданному молодому коню, то медленно покачивается в голубом эфире без единого взмаха крыльями, без видимого движения, то исчезая в вышине, то спускаясь к тебе ниже.

К тебе обращает она блестяще-черную грудь и серебристо-белые крылья; вот она оборачивается — ты видишь горящие, огненные краски, которыми расцвечено ее фантастическое тело. Знаешь ли ты эту гордую птицу? Отложи в сторону легкое охотничье ружье, возьми короткий штуцер, но прицелься хорошо и уверенно! Лесное эхо отразит грохот твоего выстрела — птица куда-то скрылась, ты промахнулся. Смотри, там, вдали, куда твой взгляд проникает сквозь просвет, — там она парит, качается, танцует, издевается над тобой. Стрелок, ты должен лучше целиться! Или ты думаешь, что попал и тебя дразнит только создание твоей фантазии? Я тоже так думаю!

Но нет, птица живет, существует в действительности, ее можно ранить, убить, как и тебя. Иди в широкую степь, раскинувшуюся между лесом и пустыней, осмотри отдельно стоящие могучие деревья, которые еще не избрала своей жертвой прожорливая рать термитов, — там ее жилище, там ты ее найдешь снова. Там тебе покажется, что она тебе скажет:

Я к солнцу поднялся

Беспечен и смел,

Я там упивался

Огнем его стрел;

На землю бросая

Надменный свой взгляд,

Я счастлив бываю,

И жизни я рад.

Качаюсь в эфире,

В выси голубой —

Все шире и шире

Земля подо мной.

О, если б носиться

В эфире всегда

И не возвратиться

К земле никогда!

Да, если бы только он мог никогда не возвращаться на землю. Если бы ты мог сопровождать его часами, днями — хотя бы только взглядом! Но нет! Ты бы стал жалеть, что не можешь за ним следовать! Ты бы захотел, чтобы духовные крылья, которые уже давно выросли у тебя, стали настоящими, такими, на которых ты мог бы полететь за ним ввысь. Твоим пламенным желанием стало бы учиться летать, следуя такому примеру.

Но он должен спуститься на землю, только здесь он может выполнить свое дело. Оставь мысли об убийстве, когда он снова приблизится к тебе, ибо он опускается на землю ради твоего блага и блага твоих ближних — чтобы сражаться с опасными, жуткими гадами-змеями, которые имеют наглость разделять с тобой твое жилье, которые заползают под твое ложе, если ты расстелешь его там, где они находятся, которые ранят тебе ногу ядовитыми зубами, если ты нечаянно на них наступишь, и он всегда остается победителем.

Птица, которая еще так ярко живет в моих воспоминаниях, — орел-скоморох, как я называю его вместе с Левайяном и Вигманом[98]: Helotarsus ecaudatus Smith.

В самом деле, он фантастическое явление природы. Как будто Творец, желая создать великолепную птицу, ошибся отрядом. Так, орел-скоморох стоит совершенно обособленно в своем роде; своим видом он превосходит наиболее смелые создания фантазии, своим полетом — все, что можно назвать полетом. Роскошь окраски его оперения усиливается еще ярким колоритом голых или чешуйчатых частей его тела.

Его поведение замечательно, как его расцветка, как его изумительная фигура. Выше я пытался приблизительно передать впечатления, испытанные мной, когда я впервые увидел великолепную птицу; но не только одинокому естествоиспытателю бросается он в глаза более всех прочих птиц — и кочующий по степи номад, и обитатель лесной деревни испытывают то же. А так как богатая фантазия примитивных людей, населяющих родину орла, облекает покровом сказки все, что им кажется необычайным и непонятным, и передает его в таком виде потомству, то и орел-скоморох живет в сказаниях