Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

обломки кирпича, камни, гвозди, тряпки, глину и т. д. Один страус кончил свою жизнь, наклевавшись негашеной извести. Если мы теряли что-нибудь такое, что могло пройти в глотку страуса, но нелегко переваривалось желудком, то мы могли быть уверены, что найдем это в его испражнениях. Притом страус чрезвычайно несносный товарищ. Он мучает каждое животное, даже своего собрата, который не показал еще ему своего превосходства над ним. Наш ручной самец несколько раз опасно ранил острыми ногтями пальцев своих ног самку, пока не привык к ней. Он наносил удар всегда спереди, никогда не сзади и при этом с такой силой и уверенностью, что каждый раз страшно раздирал грудь притесняемой самки. Сам же он боялся нас, в особенности когда во время спаривания мы его несколько раз чувствительно наказали кнутом. На свободе ведет он со своими соперниками самые кровавые поединки.

Наш павиан был заклятый враг страусов. Он занимал у нас на дворе место привратника и исполнял свою должность с большою преданностью, то есть кусал всех, кто не имел чести быть с ним знакомым. Любимым его местом был верхний косяк двери, куда мы его и посадили на цепь, и оттуда он лучше всего мог защищать вход и властвовать над ним. Здесь, уставши от своих важных занятий, он имел обыкновение предаваться на короткое время покою, причем обыкновенно не обращал должного внимания на свой длинный хвост. Вскоре приближался к нему, покачивая шеей, страус и кусал обезьяну ни за что ни про что за хвост. Но редко удавалось ему избежать справедливого наказания! Мгновенно хватал раздраженный павиан забияку за голову и теребил и тряс ее до тех пор, пока побежденной птице не удавалось наконец освободиться.

Понятно, почему так странно сложенный, так удивительно оперенный страус должен был обратить на себя внимание арабов. Поэзия пришла на помощь легенде и построила на шатком, но все-таки непоколебимом основании великолепное здание с прекрасным украшением. Столь же поэтический, сколько и религиозный миф дает нам знать о происхождении изуродованного крыла и раздвоенных перьев страуса.

«Более чем за тысячу лет назад, — как рассказывают номады Кордофана, — страус походил еще на хубару (дрофу — Otis arabs) и обитал с ней в сообществе в пространной хале. Тогда он превосходно летал и не был так пуглив, как теперь, когда он убегает гигантскими шагами от приближающегося человека; напротив, жил в дружбе и доверии с людьми и животными пустыни. Однажды хубара сказала ему: „Любезный брат, если тебе угодно, то мы завтра — ин ша лиллахи или иншалла (если Богу угодно) — полетим к реке, напьемся там, вымоемся и возвратимся потом к нашим детям“. — „Ладно, — отвечал страус, — полетим!“ Но не прибавил „иншалла“, потому что он был горд и не смирялся пред могуществом всемилосердного и вечного Бога, величие которого возвещают нам ангелы на небе и славу которого торжествует гром в облаках (слова Корана), — потому что до этих пор он только учился постигать Его неисчерпаемую милость и крепко надеялся на свою силу и свои мощные крылья.

На следующее утро оба снарядились в путь, поднялись, и хубара сказала: „Бе исль лиллахи“ (Во имя Божие), затем полетели они к Божьему оку (солнцу); страус стремился все выше и выше и сильными взмахами крыльев далеко опередил хубару. Сердце его было полно гордости и высокомерия, он забыл и благодеяния, и своего благодетеля и думал, что может надеяться только на свою собственную силу. Но мера милости Всемилосердного переполнилась, и гнев праведного и святого Аллаха разразился над преступником.

Выше и выше поднимался он к жилищу помилованных, как бы желая достичь солнца. Тут приблизился к нему ангел-каратель, отдернул завесу, отделяющую его от горячих лучей солнца, и зной их прямо ударил в него. В одно мгновение крылья его сгорели, и жалким образом упал он на землю. Так и до сих пор он не может летать, и до сих пор видны его опущенные перья, и до сих пор боится он гнева Божьего и старается избежать его своими гигантскими шагами. В тесном пространстве бегает он взад и вперед до тех пор, пока не падает изнеможенным.

Потому, о человек, возьми себе птицу пустыни в пример, склонись под властью Всесильного, и если хочешь предпринять что-нибудь, то скажи перед тем „иншалла“, чтобы иметь на твое дело благословение Аллаха».

Кого не поразит сходство этого сказания с историей Икара! Который рассказ древнее? Я думаю, что оба один от другого независимы. Но разница между обоими сказаниями та, что миф греков вымышлен, миф же арабов опирается на дознанном основании. Во все арабские сказания вплетает религия свои светлые, блестящие нити; они-то и доставляют одежде ее блестящий оттенок. И если дух религии далеко распространился между неучеными и необразованными арабами и если пустил твердые корни в сердцах одинаково отделенных от остального мира номадов, то этому, вероятно, много способствовали эти рассказы. Все стремятся только к одной цели — к поклонению Аллаху и почитанию Его пресвятых заповедей.

Фараонова мышь

Честь презирает

Того, себя кто сыном чести называет,

Но не похож на мать. Тому хвала,

Кого не предки красят, а дела —

Конец — всему делу венец.

Вскоре после возвращения из Африки сообщил я некоторые из моих наблюдений над крокодилом одному обществу, отдельные члены которого отнюдь не удовлетворились ими, потому что я не умел рассказать ни о каком подобном славном подвиге «смелого, умного животного, которое залезает глупому крокодилу во время сна в пасть, пробирается по глотке до источника жизни, раскрывает ему сердце и — о ужас! — с гордым сознанием, посредством своих зубов прокладывает себе выход на чистый воздух из налитого кровью трупа убитого им левиафана»[103], — словом, об ихневмоне. Это произошло, может быть, оттого, что я никогда не мог заметить у жителей Нильской долины ни малейшего следа того уважения, которым неизбежно должно было бы пользоваться такое крайне полезное животное, — напротив, видел везде несомненные признаки явного пренебрежения, даже известной неприязни, с которым все без исключения относились к врагу крокодила ихневмону. Я совсем не отрицаю, что и я перед моим путешествием в Африку питал к ихневмону гораздо большее уважение, чем после того, как я узнал его и слышал несчетные проклятия по адресу его действительно энергичной деятельности. Тем вернее, быть может, будет мое суждение о нем.

Благородный ихневмон, и мне приходится осудить тебя на