Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

делаются мутными. Тогда собирается он со своими собратьями на каком-нибудь обводненном и богатом лесном острове или просто на каком-нибудь затопленном месте первобытного леса и строит там на самых густых сучьях тернистого харази свое гнездо, состоящее из ветвей и стебельков. В сентябре он несет в нем от трех до четырех снежной белизны или несколько желтоватых яиц, из которых через несколько недель вылупливаются птенцы.

Миллиарды саранчи и разных других насекомых, оживляющих в это время степи, значительно помогают ему в добывании корма для своих птенцов. Уже в начале ноября птенцы оперяются. По цвету своих перьев они походят на старых, но у них оперилась только шея, а остальное тело не покрылось еще расходящимися прекрасного стального цвета перьями.

Только на третьем году птица достигает своего полного роста, принимает настоящие цвета и способна к размножению; тогда она имеет следующий вид: все тело снежной белизны, на крыльях и под ними желтые полосы, крылья черные, на них расходятся перья третьего рода, стально-черного цвета, шея и голова обнажены, ноги и крепкий изогнутый длинный клюв черны как уголь, глаза карминного цвета. Взрослая птица имеет величину домашнего петуха на высоких ногах.

Во время моей первой поездки в тропические леса доктор Фирталер вырастил у себя пять молодых ибисов, которые доставляли нам ежедневно большое удовольствие тем, что давали возможность вести весьма интересные наблюдения. Они заняли на нашем дворе место домашних кур, повсюду бегали, хотя могли совершенно свободно летать, давали нам постоянно новые доказательства своей привязанности и мягкости и нередко поражали нас своим умом.

Для охранения их от кошек и от тотдитли их каждый вечер запирали в клетки; впоследствии они сами по себе шли туда при наступлении ночи, хотя это им стоило много труда. Когда утром отворяли их спальню, они летели с веселым криком на крыши наших или соседних жилищ, удалялись шагов на пятьсот, но всегда скоро возвращались и не покидали уже более назначенного им места на дворе и в саду.

В полдень они отыскивали себе в тени нашего дома прохладное место, но, как только замечали, что в столовую несли тарелки, они тотчас отправлялись туда и просили и ласкались до тех пор, пока чего-нибудь не получали. Мы кормили их всем, что было за нашим столом; они брали очень ловко из наших рук; хватали кусок кончиком клюва и быстро проглатывали. Они умели великолепно применять к делу свой клюв, просовывали его в малейшие трещины и без труда опустошали им все щели. Они были в высшей степени общительны. Часто вечером располагались в кружок и, сидя на ногах, своеобразно любезничали друг с другом. Если попадалось на дворе что-нибудь мягкое, например покрытый подушками анкареб, они быстро овладевали им и ложились уютно один возле другого, вытянув ноги. Они развлекали нас в скуке и облегчали нам немало тяжелых дней. Мы оба так полюбили их, что при моем отъезде доктор дал мне только половину из них, не будучи в состоянии расстаться со всеми своими милыми домочадцами.

Журавли в Судане

Попутчиков крылатых стаи,

Я свой привет вам посылаю!

Вы — знак хороший для меня,

Сходна ведь с вашей жизнь моя,

Издалека летим мы с вами,

Ища гостеприимный кров.

Да, приветствую вас, милые птицы, странствовавшие со мною! Вы, конечно, друзья мне! Над нами было одно синее небо, нам указывал дорогу и поил нас один поток, для нас напевал лес одну вечернюю песню, нас окружал один мир. Счастливы вы, что снабжены легкими крыльями и можете лететь, куда влечет нас! В отдаленной знойной Африке я однажды встретился с вами, теперь же я только с грустью слежу глазами за вашим полетом!

Каждую осень мы видим, как журавли летят на юг огромными стаями, имеющими вид треугольника. Я уже говорил о том, как далеко простирают они свои путешествия, и, разумеется, описание жизни в зимнее время нашего, всем знакомого серого журавля было бы вовсе не интересно, если бы в то же время не попались мне две птицы из их породы, которые кажутся мне достойными того, чтобы упомянуть о них. Я разумею Grus virgo и O. pavonina L.

В самом деле, первый имеет замечательное название — дева[93]. Его следует хорошенько изучить, чтобы понять, по какому праву дано ему это имя. Но старику Линнею нельзя противоречить. Эта птица действительно так красива, так прелестна, что может быть сравнима только с молоденькой девушкой. Все понятия, какие только может соединить в себе это милое слово, находятся в нем, хотя, конечно, сравнение это должно согласоваться с его положением в ряду животных. Его одежда не отличается особенной изящностью цветов, напротив, она так проста, как должно быть просто платье молодой девушки, — именно эта-то скромность и возвышает его красоту. Перья мягки, как шелк, как волосы юной девицы; перья эти украшают птицу так же, как простое платье украшает девицу, а хохолок на задней части головы почти так же хорош, как те длинные косы, которые часто заплетаются подобным же образом.

К прекрасной простоте в наружности присоединяется в высшей степени приятный нрав, который делает нашу птицу очень привлекательной для всякого. Она обнаруживает замечательный ум; вскоре после своего заточения делается настолько же ручной и доверчивой, насколько бывает боязлива и недоверчива на свободе, и ежедневно доставляет новое удовольствие и новую радость своему обладателю. С заботливостью, подобно молодой девушке, охраняет журавль свою одежду от всякой нечистоты и умеет очень искусно обратить общее внимание на свою красоту своим природным и в высшей степени милым кокетством. Словом, кто его знает ближе, должен согласиться с тем, что для него не может существовать никакого другого названия, кроме Grus virgo[94].

В противоположность ему до бесконечности неуклюж венценосный журавль Grus pavonina. Если мы сравниваем G. virgo с миловидной девушкой, то его мы можем уподобить чванящемуся своим богатством аристократу. За хохол его обыкновенно называют королевским журавлем; но его движения не выражают ничего королевского, а гораздо более напоминают что-то павлинье. Кажется, как будто эта птица хочет похвастаться красивыми цветами своих перьев. Цвет его одежды преимущественно черный и белый, немного проглядывает желтый и еще менее коричневый; у живого журавля его черный бархат, которым покрыта большая часть тела, распространяет ужасный запах. Поступь этой птицы прямая и гордая; причем она распускает свой венчик из золотисто-желтых, спирально скрученных, но почти без бородок перьев