Красный. Пепел - Максим Александров

Их встречали на опушке. Те, кто ушёл в лес раньше, — женщины, дети, старики, которых Демьян вывел из города ещё до последнего штурма. Ульяна стояла впереди, сжимая топор мужа, и её глаза обшаривали колонну — искали Фрола. Олег, увидев её взгляд, отвёл глаза. «Потом», — сказал он себе. — «Не сейчас».

— Живы, — выдохнула Ульяна, увидев знакомые лица. — Живы…

Она бросилась обнимать выживших — Жданко, Корнея, братьев. И всё время оглядывалась, искала мужа. И не находила. Но не спрашивала. Может, боялась услышать ответ.

Лагерь «Медвежий угол» за эти месяцы превратился из одинокой землянки с провалившейся крышей в настоящий лесной городок. Четыре жилых землянки — добротные, срубленные из сосновых брёвен, с крышами, заваленными мхом. Подземные дымоходы, скрывавшие дым. Склады, вырытые в склоне холма, — там уже лежали запасы зерна, вяленого мяса, соли, оружия. Кузня с малым горном и переносными мехами. Система дозорных постов, сейчас почти пустующих, но ждущих новых дозорных, опоясывавшая лагерь на версту вокруг. Волчьи ямы на подступах. Замаскированные тайники.

Всё это Олег обходил на следующее утро, едва рассвело. Лют шёл рядом, докладывая, как комендант крепости — старшему по званию.

— Хоть ты ты и все знаешь, но расскажу еще раз. Так сподобнее. Здесь у нас жилая. Вмещает двенадцать человек. Здесь — склад. Здесь — кузня. Здесь — как ты говорил правильно? Лечебница? Короче вот, князь, странноприемница, начали рыть на прошлой неделе, через три дня закончим. Дым из печей выходит через подземные дымоходы — рассеивается в кронах. Снаружи не видно, даже в мороз. Проверено.

— А вода?

— Ручей в двухстах шагах. Чистый, не замерзает даже в стужу. Рыба есть. Бобры. Кабаны неподалёку, лося видели.

— Дозоры?

— По два человека, сменяются каждые четыре часа. Двое у тракта — следят за монголами. Был у нас ещё один в городе — слушал, что Гостомысл говорил. Теперь он тоже у тракта, смотрит, куда монголы двинулись. К весне будем знать каждый их шаг. Народу прибавилось, теперь дозоры усилим, хотя бы малые отроки пусть на первое время от дозорных ко мне бегают, авось потом и возьмем на серьёзное дело.

Лют повёл Олега дальше, через густой ельник, по едва заметной тропе. Ветки смыкались над головой, и через сотню шагов поляна с землянками исчезла из виду. Они вышли к болоту. Чёрная вода поблёскивала между кочками, и от неё тянуло холодом и прелью. Лют указал на цепочку холмистых островков, поросших сосняком, — они темнели среди трясины, как спины спящих зверей.

— Видишь? — сказал он. — Вот здесь, на этом островке, можно поставить ещё две землянки. А здесь — одну, но просторную, на полтора десятка человек. А на том, дальнем, — склад. Всего я присмотрел пять таких мест. Они скрыты болотами — без проводника никто не пройдёт. Гать только одна, и та под водой. Я уже разметил, где рыть.

Олег оглядел островки. Место было идеальным. Если основной лагерь обнаружат — люди уйдут сюда, и монголы будут плутать по болотам, пока их не перестреляют по одному.

— Это ты хорошо придумал, — сказал он. — Сколько нужно времени, чтобы построить всё?

— Если дашь людей — за пару седмиц управимся. Земля мёрзлая, но это не беда — костры разведём, отогреем, будем рыть посменно. Главное — брёвна уже есть. Мы их ещё с осени заготовили. Да и я мы заготовили под следующие землянки, а это уже полдела.

— Бери людей. Всех, кто на ногах и не занят в дозоре. Это теперь главная стройка.

Лют кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Он строил не просто лагерь. Он строил будущее.

К полудню Олег собрал всех, кто мог стоять на ногах. На поляне перед центральной землянкой собралось около полусотни воинов и около сотни мирных жителей. Олег обвёл их взглядом и начал говорить — негромко, но так, что слышал каждый.

— Мы отступили. Но мы не проиграли. Мы сделали всё, что могли. И даже больше.

Он не говорил о башнях и стенах — они сами всё видели. Он не говорил о ловушках — они сами их копали. Он говорил о людях. О тех, кто не дожил до этого дня.

— Влас. Он крикнул «За Рязань!» и бросился на монгола с голыми руками, когда у него уже была сломана рука. Он погиб в первой стычке, но его крик мы запомним навсегда. Прохор — он пытался вытащить Власа и пал рядом с ним. Журавль — он не был воином, он был кузнецом, но он тащил на стену котёл со смолой, когда его настигла стрела. Добрыня-младший. Кузьма. Два брата из Ожского. Будимир. Горислав. Изяслав — он присягнул мне на княжеской гривне и умер, прикрывая пролом. Они все погибли, защищая Рязань.

Он помолчал. Поляна молчала. Ветер шевелил волосы. Где-то в лесу крикнула птица — одиноко и резко.

— Фрол, — сказал он, и голос его дрогнул. — Он остался у ворот. Он сказал: «Идите. Я задержу». И не вернулся. Он держал ворота один против семерых. Убил их всех и умер с топором в руках, прикрывая наш отход. Он дал нам время уйти.

Ульяна, стоявшая в первом ряду, не шевельнулась. Только пальцы её, сжимавшие топор мужа, побелели. Она не заплакала. Она стояла и смотрела на Олега, и в её глазах была не боль — лёд. Тихий, страшный лёд.

Олег перевёл дыхание и продолжил:

— Мирослав — жив. Он получил три стрелы, но выжил, и теперь лежит в землянке. Он обещал мне выжить. Я ему верю. Стоян — ранен, но на ногах. Родя — ранен, но поправляется. Еремей — пропал без вести. Возможно, ещё жив.

Он помолчал. Потом добавил — и голос его стал жёстче:

— Гостомысла мы забрали. В порубе он был, когда мы уходили. Родя с десятком вытащил его — живого, перепуганного, в дорогом кафтане, перепачканном сажей. Он кричал, что мы не имеем права, что он боярин, что его судить должен князь, а не какие-то смерды. Я велел везти его с собой. Не потому, что он мне нужен. А потому, что глупо было бы оставить