Красный. Пепел - Максим Александров

Олег работал наравне со всеми. Он копал землю, пока она ещё не промёрзла окончательно, рубил сосны для новых землянок, таскал брёвна, собирал лапник для подстилок. Он не давал себе отдыха — боялся, что если остановится, то сойдёт с ума от горя и гнева.

Сначала его никто не замечал. Люди были слишком заняты собой — усталые, обожжённые, в садинах и ранах, они сидели у костров, перевязывали друг друга, плакали или просто смотрели в одну точку пустыми глазами. Они не видели, что князь работает. Они видели только свою боль.

Но кто-то первый заметил.

— Гляди, — прошептал старый мужик, сидевший у костра, и ткнул пальцем в сторону Олега. — Князь… он с нами.

Его сосед поднял голову. Потом другой. Потом третий. Олег рубил сосну — широкую, старую, с толстым стволом. Топор в его руках взлетал и опускался, взлетал и опускался. Он работал молча, без крика, без приказов. Просто делал то, что должен был делать.

— Глянь, — донёсся ещё один шёпот из темноты, тихий и удивлённый. — Он же сам… своими руками. Где это видано, чтобы князь бревна таскал?

— Не в терем пошёл, — отозвался другой голос, с хрипотцой, как у человека, который уже отчаялся, но всё ещё хочет верить. — Не в шатёр.

— А землянки… — третий голос, женский, тихий, срывающийся на дрожь. — Он же для нас их строит. Не для себя. Для нас.

Эти слова передавались из уст в уста, как огонь по сухой траве. Сначала — робко, неуверенно, с недоверием. Люди переглядывались, качали головами, не верили своим глазам. Князь? С ними? С топором? Это было так непохоже на всё, что они знали о власти, о князьях, о том, как устроен мир, что они просто не могли осмыслить это.

— Зачем ему? — спросил кто-то, и в голосе его слышалась растерянность. — Он же князь. У него же есть люди.

— Нету у него людей, — ответил другой, и голос его был твёрже. — Все мы тут. Все, кто остался. Он — как мы.

Шёпот стих. Переглядывания прекратились. Люди молча, с угрюмой уверенностью, начали подниматься.

Они вставали — те, кто ещё минуту назад лежал на снегу и не верил, что доживёт до утра. Поднимались медленно, с трудом, держась за раненые бока, за обожжённые руки, за больные ноги. Но они вставали. И шли к нему.

Старый мужик, у которого была сломана рука, одной рукой подхватил ветку и потащил её к куче лапника. Женщина, перевязанная после ожога, взяла лопату и начала копать. Молодой парень, ещё вчера лежавший на земле и не верящий, что доживёт до утра, подхватил бревно и понёс его к месту будущей землянки.

Они подходили, брали инструменты, начинали работать. Молча. Никто не спрашивал, что делать, никто не ждал приказов. Они смотрели на князя — и видели его спину, его руки, его топор. Он работал. И они работали. Он не оглядывался, не проверял, делают ли они, что надо. Он просто кивал — коротко, когда кто-то подхватывал бревно или оттаскивал землю. Этого было достаточно. Они не нуждались в словах.

— Я не брошу, — прошептал кто-то рядом, и голос его дрогнул. — Я не отступлю. Я буду стоять.

Этот шёпот пошёл по кругу, как эхо. Не крик, не приказ — обещание. Себе. Другим. Князю.

У некоторых на глазах были слёзы — от усталости, от гнева, от боли, от надежды. Но никто не останавливался. Работа кипела. И когда вечером Олег выпрямился, чтобы перевести дыхание, он увидел, что вокруг него уже не было ни одного человека, который сидел бы без дела.

Все работали. Все строили. Все выживали. Вместе.

Лют работал рядом, молча и деловито. Жданко, Корней, братья Родя и Лука — все, кто мог стоять на ногах, рыли землю, рубили лес, строили шалаши, чтобы укрыть людей от ночного холода.

— За два дня управимся, — сказал Лют, когда они остановились перекусить у костра. — Ещё три землянки — и все, кто сейчас на снегу, будут под крышей.

— А если не управимся? — спросил Жданко, вытирая пот со лба — на морозе он тут же превращался в ледяную корку.

— Если не управимся — будут строить дальше. Или помёрзнут. Другого выбора нет.

Олег кивнул. Другого выбора действительно не было.

Они работали от зари до зари, не останавливаясь. Спали по два-три часа прямо на земле, укрываясь еловыми ветками. Ели всухомятку — вяленое мясо, которое Лют и Щур заготовили ещё осенью, и сухари, припасённые Корнеем на случай отхода. Хлеба не было — печи сгорели в городе, а тот, что успели взять с собой, съели в первые же часы. Воду грели на кострах, но горячей она не становилась — только тёплой, и то если успевали выпить сразу, пока она не остыла на морозе.

К концу второго дня были готовы ещё две землянки. К концу третьего — третья. Это было быстро, слишком быстро, за такое короткое время, но Лют, утешил князя, сказал, что до весны точно протянут, а там перестроят или подлатают, главное что люди в тело худо-бедное, дамногие уже укрылись. Люди перебирались внутрь, ложились на лапник, укрывались тряпками и плащами. Это было не тепло, но это было лучше, чем открытый снег. Олег отдал приказ: в первую очередь — землянки для женщин с детьми и раненых. Воины и мужчины ночевали в шалашах из веток, прикрытых корой. Это было жёстко, но справедливо. И никто не жаловался — все понимали: зима не прощает ошибок.

К вечеру третьего дня в лагере уже было более-менее налажено жильё для всех, кто добрался сюда живым. Дым из подземных дымоходов рассеивался в кронах деревьев, не выдавая присутствия людей. Лют и Щур установили дополнительные дозоры на подступах — монголы в лес пока не совались, но бережёного Бог бережёт.

Олег сидел у костра, глядя в пламя. Рядом — Корней, Жданко, Лука и Лют.

— Хотел сегодня, но дел было дюже много, завтра я иду на пепелище», — сказал он. — Я должен увидеть, что осталось от города. Должен похоронить брата. Должен найти тех, кто, возможно, ещё