Красный. Пепел - Максим Александров

Олег посидел с ними ещё немного, потом поднялся и вышел к костру. Там уже сидели все — Корней, Жданко, Тихон, Доброга с сыном Семёном, Демьян, Лют, Щур, Горислав. Все, кто выжил. Все, кто верил. Костёр горел ровно, выбрасывая в тёмное небо снопы искр, и дым от него уходил в кроны деревьев, рассеиваясь без следа. Пахло хвоей, дымом и чем-то ещё — может, надеждой.

Олег опустился на бревно и принял из рук Корнея кружку с горячим отваром.

— Что теперь, княже? — спросил Корней, и в голосе его звучала не просто усталость, а глубокое, давно назревшее желание услышать ответ. — Мы похоронили мёртвых. Мы нашли выживших. У нас есть запасы. Но что дальше? Мы не можем сидеть в лесу вечно. Зима — это время умирать. Мы должны что-то делать.

— Дальше — зима, — сказал Олег, отпивая глоток горячего, терпкого отвара. — Но зима — это не время умирать, Корней. Зима — это время выживать. Мы будем укреплять лагерь. Лечить раненых. Беречь детей. А завтра — отправим команду. Тихон, Доброга — возьмёте людей. Всё, что уцелело на пепелище, — наше. Железо, доски, тряпки, дрова. Всё до последнего гвоздя.

— Сделаем, — кивнул Тихон. — Я уже прикинул, что можно вывезти: инструменты, скобы, гвозди, даже несколько телег, которые могли уцелеет в кузне. Переделаем в сани, колеса снимем, тоже загрузим. Всё пригодится.

— А весной — начнём, — продолжил Олег, и его голос стал твёрже, глубже. — Войну. Не оборону — нападение. Мы не будем ждать, пока они вернутся. Мы сами пойдём к ним. Маленькими отрядами. Без жалости. Без пощады. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Доброга поднял глаза и посмотрел на Олега долгим, оценивающим взглядом.

— Я сделаю оружие, — сказал он. — Здесь. В лесу. Из того, что есть. И оно будет лучшим, чем то, что я ковал для города. Там я был кузнецом, который делал мечи для князя. Здесь я буду кузнецом, который делает мечи для мести. И я клянусь: каждый клинок будет острее, чем у монголов. В каждом будет мое слово и молитва. Уж я обещаю, князь.

Лют усмехнулся — криво, по-лесному, но в глазах его мелькнул холодный, хищный огонёк.

— А я покажу, как бить из засады, — сказал он. — Так, что они никогда нас не увидят. У меня уже есть люди, которые могут сидеть в снегу сутками, не шевелясь. Они умеют ждать. И они умеют убивать. Я научу твоих людей этому. Они станут духами в этом лесу. Монголы будут бояться не пустоты, а нас. А потом и леса, все связано.

Из темноты подошёл Стоян. Он держал раненую руку на перевязи, но стоял прямо, как старый воин, который привык держать строй даже в самые тяжёлые моменты.

— Княже, — сказал он, — а что с боярином? С Гостомыслом? Мы его случайно с собой захватили, бросили в будущую яму для сруба. Он сейчас выжил — он будет мстить. Он никогда не простит тебе того, что ты отнял у него власть. И он знает о лесе. Знает о лагере. О тайных тропах. Если он попадёт к монголам — он расскажет им всё. Тогда мы потеряем всё, что построили.

Олег помолчал. Все взгляды обратились к нему.

— Потом, — сказал он. — Всё потом, насчет предателя. Пока он там, никому и ничего он не расскажет. Я сам займусь этим. Гостомысл — моя проблема. И я её решу. Накидайте ему еще ветоши и шкур старых, а то помрет от холода до суда. Хорошие шкуры, что есть, или добудете дальше в землянки, бабы сами распределят кому что важно. И кормите, но уж ни как боярина, но что б сыто.

Олег обвёл их взглядом. Его людей. Его армию. То, что осталось от Рязани.

— Тогда — за дело, — сказал он. — У нас есть зима. А весной… весной всё начнётся заново.

Глава 17. Возрождение

Часть I. Возрождение

На следующий день Олег отправил разведчиков обратно к Рязани. Не в город — там уже не на что было смотреть. На поле перед стенами. Туда, где они оставили свои ловушки, свои колья, свой «чеснок». Туда, где монголы впервые узнали, что такое рязанская земля.

Разведчики вернулись под вечер на следующий день. Корней — он вызвался сам, не дожидаясь приказа, — шёл первым. Его лицо было серым, как пепел, которым он дышал. Он остановился перед Олегом и долго молчал, собираясь с мыслями. Пальцы его, сжимавшие древко копья, побелели, и он несколько раз перехватывал его, словно не мог найти удобного положения.

— Там всё поле перед стенами усеяно трупами, — сказал он, и голос его был глухим, как у человека, который слишком долго смотрел на смерть. — Лошадей. Сотни. Тысячи. Может, больше. Мы не считали, княже. Их слишком много. Монголы ушли, но коней не тронули — не успели. Или не захотели. Вся земля перед воротами — это одно сплошное кладбище.

Он перевёл дыхание и отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону, на тёмные стволы сосен.

— И ловушки всё ещё видны. Колья, надолбы, «чеснок» — всё это до сих пор там. Монголы их обходили во время штурма, но поле до сих пор усеяно нашими ловушками. Они не стали их убирать — им это было не нужно. Они взяли город и ушли дальше. Но там, княже, там видно, что они несли потери. Огромные потери.

Олег слушал молча. Внутри него поднималось что-то тяжёлое, похожее на горечь и гордость одновременно. Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и заставил себя смотреть на Корнея спокойно.

— А внутри города? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Мы не заходили в город, княже. — Корней опустил голову, и его плечи дрогнули. — Мы видели его издалека. От него остались только трубы да обгоревшие стены. Но у проломов… у проломов мы видели тела. Наши тела. Люди не бежали к храмам, княже. Они сражались. У ворот — наши дружинники. У проломов — ополченцы. Те, кто держал строй, не отступая ни на шаг. Мы нашли место, где люди стояли стеной — и все погибли там же.